На грузовиках они обогнули Париж с юга и проехали в двух километрах от Сен-Реми. Камилла эвакуировалась из города с предприятиями Минтодоль, где она по-прежнему работала секретаршей. Только тут Симон ощутил горечь поражения. Париж опустел для него: его любви там уже не было. А пригород умирал, отходя в прошлое вместе с голубятнями, над которыми кружили растерянные голуби, и распахнутыми настежь кроличьими клетками. И Симон вдруг с болью осознал, что этот мирок — мирок Сен-Реми — уничтожен навсегда. Симон совсем не любил его, но вместе с ним отходила в прошлое и его юность.
Между Сеной и Луарой разбежалась половина личного состава, вверенного его попечению. Сундучок Симона исчез вместе с пикапом, на который он его поставил. Но исчезновение этого металлического ящика, выкрашенного зеленой краской, по которой крупными белыми буквами было выведено «С. Б.», служило как бы символом того, что отошла в прошлое и «война по Аполлинеру», как называли ее Симон и Прево из-за одной аполлинеровской строчки, которую они назойливо твердили, словно припев: «Мой бог, как война красива!» От этой войны у Симона остался лишь провиантский мешок да револьвер в новенькой желтой кобуре. Он не раз забавлялся, играя револьвером, таким же ненужным, как шпага академика. Голубоватая сталь блестела. Оружие было отлично смазано. Как-то вечером Симон выпустил две пули в спокойную гладь лужи. По наивности он вообразил, что это произведет такой же эффект, как взрыв гранаты. Но лишь две-три лягушки выпрыгнули из воды и нырнули обратно.
На Луару Симон и его взвод выбрались в районе юго-восточнее Орлеана. Они шли, избегая шоссе, запруженных беженцами, над которыми кружили вражеские самолеты, оставляя после себя высокие столбы черного дыма. Ничем не связанные, ловкие, не обремененные ни женами, ни детьми, сытые, солдаты легче переносили войну, чем гражданское население. Какой-то полковник, еще, видимо, сохранивший присутствие духа, приказал взводу Симона занять правый берег реки. Никто толком не знал, где они находятся.
— Окопайтесь, — сказал полковник. — Остаются те, кто хочет. Силой никого не принуждайте…
Солдаты окапывались не торопясь, иные вовсе ничего не делали. Поэтому-то Прево и взялся за лопату, чтобы подать пример.
— Схожу-ка я в деревню, — сказал Симон.
Он стал спускаться в долину. Его подбитые гвоздями башмаки топтали ландыши во мху. Весенний воздух пьянил Симона. Раза два или три он повторил про себя: «Мой бог, как война красива!»
Прево остался один на один с каким-то парнем, который хмуро смотрел на него. Прево и за лопату-то взялся, чтобы заразить его своим примером. Он не знал этого человека и решил испробовать на нем могущество своих новеньких нашивок.
— Ну кому это нужно? — буркнул вдруг парень. — Кому это, черт возьми, нужно?
— Чего ты там ворчишь? — обратился к нему Прево. — Все равно нам торчать здесь до утра. Ведь если какие-то мосты еще и уцелели, то они находятся под обстрелом. Значит, надо делать то, что положено.
— А для чего делать-то? — заметил парень. — Послушайте, господин лейтенант, неужели вы думаете, что мы их здесь остановим? Это же ерунда! Битва на Луаре, что ли?
Прево пожал плечами, продолжая копать. Но все-таки ему стало немного легче от того, что парень назвал его «господин лейтенант». Он этого не ожидал.
— Они ведь к самому Парижу подкатились, так, что ли? — продолжал парень.
— Париж, — сказал Прево, — это еще не вся Франция.
— А я парижанин, — отрезал солдат. — Значит, если они в Париже, сами понимаете…
У него было красивое мрачное лицо, обрамленное круглой бородкой.
— Вы что, не слушаете радио?
— Слушаю, — сказал Прево, хотя на самом деле ничего не слышал, — но я плюю на такие вещи.
— Одни мы, вот что, — сказал солдат.
— Кто это мы?
— Французы, — пояснил солдат. — Старая история: англичане, как всегда, смылись, а русские подписали соглашение с бошами.
— Оставь русских в покое, — сказал Прево.
— А я их и не упрекаю, — заметил парень. — Они не такие дураки, как мы.
Прево промолчал. Он глубоко вобрал в легкие теплый воздух. Пахло свежей водой и зеленью. Вдали медленно текла река, огибая песчаные отмели, позолоченные заходящим солнцем.
— Почему ты не окапываешься? — спросил он, стараясь говорить возможно убедительнее. — Вечером, если начнется бомбежка, ты еще как обрадуешься этой дыре.
— Нехорошее здесь место.
— Что поделаешь, не мы его выбирали.
Парень внезапно повернулся и, не попрощавшись, зашагал вдоль орешника к деревне.
— Так, — промолвил Прево.
Он вспотел и опустился на землю; положив лопату между ног, он провел рукой по влажному лбу, на котором слой пыли, смешанной с потом, образовал подобие маски. «Бордель! Форменный бордель!» — прошептал он.
Когда Симон вошел в деревню, жителей там почти не оказалось — хозяйничали одни военные. Все эти люди, которые несколько часов назад тащились куда-то, не зная зачем, сейчас, казалось, обрели цель — они устраивались на ночлег. Несколько грузовиков стояло на площади вокруг памятника погибшим.
— Неплохую вы тут создали мишень, — заметил Симон.
Никто не отозвался.
