— Я ведь для вашего же блага говорю, — добавил он, нарочито усталым жестом взмахнув рукой.
— Не станем же мы торчать тут до бесконечности, — заметил кто-то.
— А как на войне бывает, сами знаем. Вдосталь нагляделись. Правда, ребята?
— Еще бы, — буркнул один из шоферов.
Симону вдруг стало стыдно за свою еще совсем новую форму, на которой война оставила единственный след — пятна под мышками. Какое, собственно, он имеет право учить этих людей, которые отступают от самой Бельгии? И ему страстно захотелось хоть раз побывать в огне. Миллионы людей, мирное гражданское население — женщины, дети, старики — ощутили на себе дыхание смерти, а он… У него есть форма, каска, новенький револьвер — револьвер, которым он еще ни разу не пользовался, если не считать двух пуль, выпущенных в сонную гладь лужицы и потревоживших лишь буколических лягушек… Тут он вдруг заметил, что у входа в мэрию начал собираться народ. Толпа росла, как она растет на улице, где только что произошел несчастный случай, объединяя людей, которые до этой минуты существовали каждый по себе. В толпе у многих были какие-то обновленные лица, будто в них вдохнули жизнь. Иные стояли понуро, с потухшим взором, еще более мрачные, чем те солдаты, что бродили по улицам или преследовали бездомных кур.
— Что случилось? — спросил Симон. — В чем дело?
— Говорят, — отозвался кто-то, — что русские объявили Германии войну. По радио передавали.
Сердце у Симона вдруг забилось медленнее, глуше.
— Вы в этом уверены? — спросил он.
Слова с трудом сходили у него с языка.
— Может, оно и неправда, но об этом по радио передавали.
— Кто-нибудь сам слышал?
— Конечно, слышал.
В голове у Симона стоял гул.
— Это все меняет, — заметил кто-то.
— Если это правда, значит, черт побери, снова придется тянуть лямку.
Тот же голос звучал и в душе Симона. «Значит, война не кончится. Произведут перегруппировку сил, и ты не увидишь Камиллы», — твердил этот голос, заглушая другой голос, шептавший, что теперь все будет в порядке. Симон не решался поверить услышанному.
— Все логично, — заметил кто-то. — Этого следовало ожидать.
Симон медленно пересек площадь, не слыша нарастающего гула голосов. Все новые люди бежали к мэрии.
У опушки орешника, уже окутанного мглой, Симону вдруг послышались звуки «Интернационала», но он тотчас понял, что «Интернационал» звучит у него в душе.
— СССР вступил в войну!
Прево рывком вскочил, отшвырнул в сторону сигарету.
— Что ты болтаешь? Ты в этом уверен? — голос изменил ему. — Откуда… откуда тебе это известно?
— Я узнал в деревне, передавали по радио.
— Ты сам это слышал?
— Да, — не моргнув глазом ответил Симон.
В эту минуту ему действительно казалось, что он сам это слышал.
Прево надел каску, сжал руками лоб.
— Голова идет кругом, — сказал он. — Но признайся: я ведь никогда не сомневался, что так оно и будет. Помнишь, что я говорил тебе, когда мы служили во взводе? Помнишь? — Он обнял Симона за плечи. — Ах, старина, до чего же я рад! Значит, в тридцать девятом не могли они поступить иначе. Это было необходимо. Но то, что произошло сегодня, мне куда больше по душе! Ах, черт возьми, черт возьми! Пошли в деревню…
— А где твои молодцы?
— Пасутся где-то на природе… В общем это понятно: сердце у них не лежало ко всей этой кутерьме. Но теперь ты увидишь, что будет! Ты увидишь, какая произойдет перемена! Увидишь! А до чего наши товарищи будут довольны! Но ты уверен, что это правда?
— Я же сказал тебе, что передавали по радио…
Они пошли вниз по тропинке, глубоко увязая в мелком песке. За одним из поворотов Луара предстала перед ними уже не золотой, а серебряной лентой. Рыбки, блеснув, выпрыгивали из воды.
— Хотелось бы мне жить в деревне, — заметил Симон. — Ходил бы на рыбалку, вечером возвращался бы домой в сопровождении пса.
Оба рассмеялись.
До слуха их донесся треск моторов — шли грузовики.
— Двинулись, — заметил Прево.
— Ты считаешь, что все уже изменилось?
— Конечно, — сказал Прево, — …если только известие не ложное… Ведь могли пустить утку, чтоб посмотреть, какая будет реакция. Выявят кого надо, а потом — пожалуйте сюда, господа хорошие… Не говоря уже о том, какое это вызовет разочарование и как отрицательно скажется на отношении к СССР…
Внизу, по дороге, уже окутанной сумраком, в какой-нибудь сотне метров от них двигалась колонна грузовиков, урчали моторы, скрежетали тормоза.
Приятелям показалось, что под брезентом они различают пушки. Они замедлили шаг, затем остановились. Симон подумал, уж не стремится ли он подсознательно отдалить наступление минуты, когда в деревне они узна́ют правду.
— Знаешь, — наконец сказал он, — я ведь, собственно, не сам слышал радио. Но ребята-то все-таки слышали…
— Значит, ты не слышал? — спросил Прево.
