— Ай-ай-ай!.. Не прошло и минуты, как вы уже расточаете комплименты, да какие пошлые…
— Представьте себе, я ничуть не обиделся. До Парижа нам осталось двадцать минут. Поэтому я и решил сказать вам самое важное, самое бесспорное и то, что может доставить вам удовольствие…
— Не будьте фатом.
Тем не менее она улыбается. Лицо ее на одном уровне с лицом Симона. Они стоят, касаясь друг друга. «Интересно, — подумал Симон, — какого цвета были бы эти серые лучистые глаза ночью, при свете свечей».
— Вот видите…
— Что вижу?
— Вы улыбнулись.
Она молчит. «Как все просто, — подумал Симон. — Что, собственно, нужно для того, чтобы подобные глупости имели успех? Нужна война, немецкий патруль, поезд, который в любую минуту может подвергнуться бомбежке, сознание, что тебя могут арестовать. И нужно, чтоб была Камилла. Если бы не было Камиллы, я не чувствовал бы себя так свободно. Я бы волновался. И действительно говорил бы пошлые комплименты. Но сейчас… сейчас я могу играть».
— О чем вы думаете?
«Вот это уже лучше. Она вступает в игру».
— О жизни, — отвечает Симон. — О вашей жизни и о моей.
— Какой счастливый случай свел нас вместе! Верно?
— Нет, это не случай. Это судьба.
Она приподнимает брови.
— Какая глубокая мысль! — Она больше не улыбается. — Не надо бросаться такими словами.
— А я и не бросаюсь. Ведь еще Наполеон сказал: «В наше время политика — это рок». Вы, может быть, считаете, что это не так? Тогда как же?
Жюстина отворачивается. Симон смотрит на ее профиль и находит его безупречным. Ему не стыдно восхищаться безупречной красотой. Вот если бы речь шла о любви — тогда другое дело. А пока он со спокойной совестью может восхищаться Жюстиной.
Она молчит. Поезд замедляет ход, скрипит, вздрагивает. Кто-то, подняв шторку на окне коридора, громко восклицает:
— Что они тут бомбили? Должно быть, это сортировочная станция!
Когда глаза привыкают к темноте, Симон видит за окном черную громаду паровоза, задравшего кверху колеса, похожего на животное с выпотрошенными внутренностями, застигнутое смертью на бегу.
У самого лица Симона — ухо и щека Жюстины. Он опускает глаза. Он шепотом спрашивает:
— У вас там все в порядке? А как поживают те, с кем мы тогда ели рагу?
Она быстро поворачивает голову, и губы ее невольно касаются щеки Симона.
— Пробюс заболел, — еле слышно произносит она.
— Серьезно?
— Довольно серьезно.
— Врачи… французы?
— Нет.
— Давно?
— Да вот уже два месяца.
— В Тулузе скверный климат.
Он произносит это машинально, внезапно охваченный смутным страхом, боязнью ареста. Перед его мысленным взором с необычайной ясностью возникает лицо Пробюса, которого он едва знал, и вслед за тем возникает воспоминание об ужине в Тулузе, который кажется ему сейчас прощальным и каким-то особенно торжественным благодаря Жюстине и нежным взглядам Пробюса, обращенным к ней. Так или иначе, но ни о какой игре уже не может быть и речи.
— До чего же черная ночь, — замечает Жюстина.
— Не чернее всех прочих — обычная военная ночь… Извините меня, пожалуйста…
Жюстина искренне удивлена.
— За что же?
— Я прошу у вас прощения… за эти пошлые комплименты… Я… я не знал.
Пассажиры засуетились, собирая и связывая свои немыслимые пожитки, поднялась толкотня, и Симона с Жюстиной бросило в объятия друг друга, как влюбленных в метро.
— Не будем говорить об этом, — сказала она. — Если вести такие разговоры, то жить не захочется. И потом это ни к чему. А главное, что вы, собственно, знаете?
Он молчит. В самом деле, что он, собственно, знает? Возможно, тогда в Тулузе Пробюс просто ухаживал за Жюстиной? Возможно, у нее есть кто-то другой?
— Да, вы правы. Это ни к чему.
Он пытается при голубоватом свете лампочки поймать взгляд запавших глаз Жюстины и вновь видит перед собой маску, которая только что так понравилась ему.
— Почему вы возмущаетесь, когда я говорю, что вы похожи на маску? Ведь здесь все в масках. Только что я столкнулся с полицейским… И у него на лице была маска… Только маска глупая. При этом свете у каждого проступает его подлинное лицо. Вы — шелковистый ночной зверек. Может быть, черная кошечка. Но я не осмеливался сказать вам об этом, потому что черные кошки приносят несчастье…
— Да, кроме тех, у которых на шее белое пятнышко… А у меня такое белое пятнышко есть…
— Правда?
— Конечно.
— Мне хотелось бы…
Она опускает в знак согласия ресницы, и губы их, почти соприкасавшиеся раньше, теперь при каждом толчке поезда встречались в мимолетном поцелуе. Цель их путешествия уже не Париж, они уже не пассажиры поезда, который, возможно, мчится к бездне. Перед ними — жизнь, конечно, не вся жизнь, а лишь тот ее кусочек, который им отпущен: эта минута, этот вечер, может быть, эта ночь.
Продолжая игру, они уже целуются всерьез, надолго прильнув друг к другу.
— Мне нравятся твои губы, — говорит Симон.
— Вот об этом и надо сейчас говорить. Ты говоришь как раз то, что надо.
