Он снова целует ее. Но он не может поднять руки, чтобы обнять ее. Они походят на влюбленных, которых часы пик застали в метро. Они просто незнакомые мужчина и женщина, они встретились, обменялись взглядом и, почувствовав взаимное влечение, не в силах ему противостоять, ослепленные, счастливые, устремились друг к другу.
Любовь, сказал Ленин, это куда сложнее, чем выпить стакан воды. И это правда. Но что-то в этом сравнении есть. Так после долгих блужданий по пустыне, закрыв глаза, с наслаждением залпом выпиваешь большой стакан холодной родниковой воды. Наслаждение это рождено жаждой. Тем, что пришлось долго идти. Тем, что еще не скоро будет другой источник.
— Пообедаем вместе?
Она смотрит на него своими большими серыми неподвижными глазами.
— Если мы будем вместе обедать, значит, придется не расставаться до утра. Но в ресторан идти слишком поздно. У меня есть квартира…
— Ну нет, — сказал Симон. — Видишь ли…
Она говорит ему прямо в ухо, потому что поезд отчаянно грохочет на стрелках, въезжая в предместье.
— …На этой квартире никто еще не был. Я там только ночую. И я совсем одна.
Это весьма любопытная квартира, добавляет она. Там есть рояль и висят гобелены. Есть фотографии кинозвезд, коллекции репродукций, которые выходили приложением к «Птит иллюстрасьон», среди них есть фотография Сарры Бернар на деревянной ноге в костюме из «Орленка».
— Я люблю «Орленка», — говорит Симон. — Это такая глупость. Просто потрясающе. А мы, маленькие людишки без чинов и орденов, шагаем и шагаем под барабанную дробь — там-там-тра-та-та-там.
Жюстина смеется.
— Вот из-за таких дурней, как ты, — шепчет она, — немцы нам и вернули пепел Орленка, а из-за таких, как я, — переименовали театр Сарры Бернар.
Симон зажимает ей рот рукой.
— Да замолчи же наконец. — Он обнимает ее за плечи и, прижавшись щекой к ее щеке, касаясь лбом холодного стекла, говорит: — Мы не можем выйти из вокзала вместе. Если комендантский час начинается в одиннадцать, мы можем встретиться возле уборной, что напротив Зоологического сада. Если же он начинается раньше, мы встретимся в зале ожидания.
Жюстина молчит.
— Вот и Париж, — говорит она.
— Да, вот и Париж, — шепотом вторит он ей.
…Больше стало синих лампочек. Пошли глухие стены, такие серые, такие облезлые, что и при дневном свете они так же сливаются друг с другом, как сейчас. Надо быть по-настоящему влюбленным в этот город, чтобы снисходительно смотреть на этот пригород, до того жалкий, что война почти ничего не прибавила к его нищете. Она даже скрасила его, окутав той же атмосферой таинственности, что и сады Тюильри, и остров Ситэ. Покров ночи, прорезанный огоньками синих лампочек, накрывает как богатые, так и бедные кварталы, без всякого различия. Но это только так говорится. Расплачивается за все опять-таки Париж бедняков. Во время бомбежек погибают прежде всего те, кто живет подле сортировочных станций и заводов. Следовало бы подсчитать потом, сколько погибло от бомбежек людей по социальным категориям…
— О чем ты думаешь?
— О социальных проблемах.
Жюстина состроила детскую гримаску.
— А в мирное время… ты тоже занимаешься социологией?
— Нет, историей. Во всяком случае, хотел заниматься. А теперь…
Он берет в свои ладони руку Жюстины.
— Я люблю Париж, — говорит он. — Люблю его больше Франции. Ведь Франция — это в конечном счете идея, абстракция. Ты понимаешь, что я хочу сказать? А вот Париж…
— Это потому, что ты провел здесь юность.
— Да, конечно. Но видишь ли, все, что было до войны… я никак не могу связать это с настоящим… Только здесь, в Париже, я нахожу нити прошлого. Но не будем об этом говорить.
Жюстина пожимает руку, в которой лежит ее рука.
— Ты давно здесь не был?
— Да, со дня перемирия. Все это время я жил в южной зоне. — И вдруг он добавляет: — Знаешь, давай выйдем из вокзала вместе.
Она прижимается губами к самому его уху:
— У тебя нет при себе ничего копрометирующего?.. У меня нет.
— У меня тоже.
— Значит, мы свободны, как птицы.
— Как птицы.
Он пригибается к ее уху:
— Как тебя зовут по документам?
— Это тебе не обязательно знать. Больше того: ты даже не должен этого знать. Мы ведь не знакомы. — Она смеется. — Ты пристал ко мне в поезде. Ты ловелас. Немцам это нравится. Это им понятно. Лучшего объяснения для них не придумаешь. Они бы с удовольствием поменялись с тобой местами.
— А ты не отличаешься скромностью. И ты права. Я сейчас схожу за чемоданом и догоню тебя на перроне. Пристану к тебе. Буду назойлив. Буду отчаянно за тобой ухаживать. Меня интересуют только женщины — значит, политикой я не занимаюсь. Это вполне логично.
Она кивает.
— Ты мне нравишься: ты такой веселый…
— Вот тут ты ошибаешься. Глубоко ошибаешься. Если бы ты знала, до какой степени ты ошибаешься!
Он на секунду задерживает ее нежную руку в своей, потом выпускает ее пальцы и уходит, не обернувшись. Люди на его пути возмущаются. Все до предела взвинчены. От усталости и страха стали злыми. Ненавидят друг друга.
Купе постепенно опустело. Кавалер ордена Почетного легиона сидит в коридоре на чемодане. Он болтает с полицейским, уже надевшим берет. Он говорит:
