– Богоявленский, – коротко назвал себя Сан Саныч, с аппетитом поглядывая на уже булькающий по склянкам коньяк. – А как там на улице? Метет?
– Метет, – ответил я, чокаясь с ним. – Будьте здоровы. Много работы в эти дни?
– Много? То аварии, то пьянки, то просто так кто дуба даст. У меня норма – десять православных в день, я им «туалет» делаю, навожу марафет, чтобы перед Богом было не стыдно явиться. Нельзя ж, в самом деле, с развороченными мозгами на тот свет, грешно и неприлично. – Он выпил и подставил Градусу свою склянку за новой порцией.
– А Мигуну тоже вы «туалет» наводили? – спросил я.
Богоявленский вытащил из кармана папиросы «Беломор», молча прикурил одну, затянулся, глянул на меня как-то сбоку и повернулся к Градусу:
– Коньяк – как? Весь мой или только по рюмкам?
– Весь твой, – поспешно сказал Градус, протягивая ему бутылку. – Человек принес специально.
– Угу, – хмыкнул Сан Саныч, молча загреб бутылку, сунул ее в карман халата и так же молча двинулся в глубину «анатомички».
Градус показал мне глазами, чтобы я следовал за ним. Я догнал Богоявленского. Он на ходу сказал мне хмуро:
– Нехорошо себя ведешь. Неправильно, хоть и «важняк»…
– А что такое, Сан Саныч?
– Зачем при девке про Мигуна? Мигун – это государственное дело, секретность на нем. Что тебе знать нужно?
– Кроме пулевого ранения в голову, другие ранения были у него на теле? Ссадины? Ушибы? Порезы?
– Я его не осматривал. Я ему голову замарафетил и переодел, потому как пиджак на нем был весь в кровище и треснутый по спине…
– Пиджак треснул на спине? Вы точно помните? Где этот пиджак?
– А егойная жена забрала. Китель привезла, а пиджак я ей отдал. Токо имей в виду – я тебе ничего не говорил, – Сан Саныч подошел к сепарационному столу с очередным трупом, отвернул простыню и принялся за работу.
Я вернулся к Градусу, обвораживавшему мою уже захмелевшую Ниночку.
– На сегодня – все! – сказал я. – Теперь – домой!
И взглянул на часы. Было всего лишь 19 часов 27 минут, а устал я за эту субботу так, словно не спал трое суток. Но когда за последнюю пятерку мы подкатили на такси к моему дому, я пожалел, что час назад отпустил правительственную «Чайку»: напротив подъезда моего дома стоял все тот же утренний «ремонтный» «пикап». А я-то, честно говоря, думал, что они припугнули и отвязались. Но у меня уже не было сил ни возмущаться, ни хотя бы выматерить этих идиотов. А Нина – другое дело. Она выпростала руку у меня из-под локтя, быстро перебежала на ту сторону улицы, к «пикапу», подскочила к кабине, где сидели двое эмвэдэшников, и… показала им язык и кукиш. А затем с хохотом вернулась ко мне.
Длинный беспардонный звонок в дверь разбудил нас посреди ночи. Я машинально взглянул на светящийся циферблат часов – было 23.48. Звонок продолжал надрываться. Впотьмах я никак не мог нащупать босыми ногами тапочки – Нинка бегала в них в ванную последней и шут ее знает, где она их оставила. Вообще – с этой куклой не соскучишься. То она эмвэдэшников задирает, а то, когда, поднявшись в квартиру, я с ходу бултыхнулся в ванну, чувствуя себя уже абсолютным трупом, она минут через пять тоже бултыхнулась ко мне в ванну голяком и живо возродила меня к жизни – принялась делать мне массаж. Крепкими кулачками воздушной гимнастки она проминала мне спину, плечевой пояс и позвоночник, и я лишь слегка пристанывал от наслаждения… Затем, в постели, Нинка улеглась рядышком со мной, укрылась от подслушивающих микрофонов двумя одеялами и, дыша мне в ухо, спросила шепотом:
– Ты еще жив?
– Спи, хулиганка! – сказал я. – И вообще, я тебя завтра отправлю домой.
– Почему?
– Потому что без прописки в Москве нельзя быть больше трех дней, нужно зарегистрироваться в милиции. А как я тебя зарегистрирую? Племянницей? Они в любой момент могут сюда вломиться и обвинить меня в аморалке. А тебя из комсомола выгонят.
– Нужен мне этот комсомол! – усмехнулась она. – Я никуда от тебя не уеду!
– Как – вообще?
– Ага. Буду твоей вечной любовницей. Разве тебе плохо со мной?
Я вспомнил, как еще несколько дней назад в Сочи, в гостиничном номере, я просыпался по ночам и с удивлением слышал рядом с собой ее ровное, почти детское дыхание. Я вставал, раздвигал шторы на окне, и лунный свет освещал на белой постели ее фигурку, и я садился на край этой постели и дивился тому, какой неожиданный подарок выбросила мне судьба на Черноморском побережье – эту веселую, доверчивую, простодушную куклу с голубыми глазами. Мне – сорокапятилетнему холостяку, не жуиру, не бабнику и весьма небольшому доке в амурных делах. Конечно, мне не было плохо с этой Ниночкой – ни в Сочи, ни в Москве…
– Но ведь тебе-то скучно со мной, – сказал я. – Я старше тебя почти на тридцать лет!
– Глупый! – прошептала она мне на ухо. – С тобой-то как раз интересно!
