Отец и мать Миши уехали летом на Дальний Восток. Этот Дальний Восток был где-то на краю света, и Миша всё жил и жил, засыпал и просыпался, играл с ребятами, и опять приходила ночь, и он засыпал, а отец с матерью всё ехали и ехали. И только на одиннадцатый день бабушка, укладывая Мишу спать, сказала, что теперь-то уж, наверно, они приехали.
Так и остался Миша с бабушкой.
В июле бабушка повела Мишу устраивать в школу. А в августе от отца пришла посылка, и в ней была школьная форма, портфель, пенал, карандаши и розовые ластики. И пахло это всё так хорошо кожей, сукном и сухим деревом, что Миша сразу захотел в школу.
Первого сентября он пришёл в школу, но в его классе все ребята были с других улиц, и ему стало скучно. На переменках он тоскливо стоял возле окна или тихо прохаживался и удивлялся, что раскрасневшиеся девчонки и ребята бегают по коридорам и скрипучей лестнице, возятся, шепчутся и обнимаются, будто дружили раньше всю жизнь, хотя все они увидели друг друга только сегодня. Ему казалось, что форма его неудобна, что ботинки жмут, и что всё вообще в школе плохо, и нехорошо пахнет свежей краской и почему-то гречневой кашей. Школа была большая, но старая, деревянная.
Читать он давно умел, писать тоже, и, когда учитель Алексей Павлович стал писать на доске ровные палочки, Мише сделалось так скучно, что он чуть не уснул.
Он пришёл в школу ещё раз, на другой день, а потом уже не пошёл. Сначала он говорил, что у него болит живот. Потом ему стало всё равно, и он сказал, что вообще больше в школу не пойдёт. А если его станут заставлять, то он уйдёт из дому, уедет на Дальний Восток и будет ехать и слезать на разных станциях, и так проедет, может быть, пять лет, а там уж и учиться не надо будет. Бабушка у него была старая, беспомощная, она только ахала и огорчалась, и Миша её не боялся.
Длинное-длинное лето кончилось, и стояла осень. В садах облетали листья, и стали видны большие яблоки. Разжиревшие гуси еле ходили по сырой траве. Часто шли дожди, и мокрая земля тогда краснела, а трава зеленела. Девчонки и ребята тащили из лесу полные вёдра грибов.
«Зачем учиться, — думал Миша, — когда можно просто так жить? Разве и без школы не известно, что трава растёт, а потом её косят и осенью желтеют листья? И что над заречными полями летят гуси и журавли? И что в берёзовых лесах растут подберёзовики, а там, где осины, — подосиновики?»
Так Миша и просидел дома до воскресенья, лазил на чердак и в сарай, играл сам с собой, а когда ребята, сделав домашние задания, выходили на улицу, он играл с ними.
Мише такая жизнь очень нравилась, он совсем повеселел и целыми днями пел песни на чердаке или в сарае. Он не знал, что бабушка ходила в школу и жаловалась Алексею Павловичу. А когда Миша в воскресенье утром делал себе стрелы для лука возле поленницы, калитка вдруг скрипнула и во двор вошёл Алексей Павлович. Миша сначала испугался и покраснел. А потом насупился и решил, что лучше умрёт, чем пойдёт в школу.
— Ну, здорово, бродяга! — сказал Алексей Павлович и сел рядом с Мишей на бревно. Он был молодой и высокий, с голубыми глазами, только рука его была скрючена и на щеке был глубокий шрам. — Как живёшь-то?
Миша ничего не сказал, нагнул голову и сделал вид, что очень занят выстругиванием стрелы.
— Это ты что? — спросил Алексей Павлович. — Стрелу, что ли, делаешь? А лук хороший?
Миша засопел и подумал: «Спрашивает! Будто не знаю, зачем пришёл!» — но невольно покосился на поленницу, где лежал его лук.
Алексей Павлович увидел лук, взял его в левую, изуродованную руку и подёргал за тетиву.
— Слабоват, — сказал он деловито и, развязав на одном конце тетиву, снова натянул, так, что она зазвенела.
— Вот теперь ничего, — сказал он и подёргал тетиву. — А стрелы у тебя, ну-ка?
И он взял стрелы. Осмотрел их и огорчился:
— И стрелы у тебя, брат, никуда: лёгкие. И кривые — видишь? Стрелы надо делать, — Алексей Павлович огляделся, — из осины. Понял? Есть у вас осиновые поленья?
— Есть, — недоверчиво сказал Миша.
— А косарь есть? Поди у бабушки возьми.
Миша побежал, принёс косарь, потом вместе с Алексеем Павловичем нашли они ровное осиновое полено.
— Ну вот. Это ещё туда-сюда… — сказал Алексей Павлович и стал отщипывать косарём ровные лучины.
— Эти лучины надо обстругать, шкуркой протереть, чтобы они круглые и гладкие были, а потом… — Алексей Павлович задумался. — Потом, брат, дам я тебе винтовочные пули. Мы их раскалим, свинец оттуда выльем, а пули насадим на стрелы. Понял? Тогда, если вверх запустишь — из глаз скроется!.. Ты чего же в школу не ходишь?
— Так… — сказал Миша. — Неохота.
— Ну вот, неохота! — возразил Алексей Павлович. — Не нюхал, брат, ты жизни, потому и неохота. Я в твои годы…
Алексей Павлович задумался, замолчал.
— Что? — спросил Миша, опять засопел и подумал: «Так и знал! Сейчас ругать станет!»
— В войну за десять километров в другую деревню к учителке бегал — вот что! Везде по деревням немцы стояли, школ не было, учителка — это мы её так звали — дома с нами занималась. Телогреек не снимали, вот что! Эх ты!..
