Просторная калиновская больница в течение нескольких часов переполнилась, раненые, кто молча, кто со стоном, кто выкрикивая в бреду проклятья, лежали друг возле друга, еле уместились в палатах, в коридорах, для санитаров оставались только узенькие проходы.
Неустанно хлопотали врачи, операционная, освещенная от аккумулятора, не успевала принимать одних, а на подходе были уже другие.
В ночной суете было не до Ганса Рандольфа.
Затаился Калинов. Всю ночь по его улицам сновали тяжелые снопы белого света, похожего на тот, который сеют с неба висячие ракеты, так и казалось, что они вынюхивали, выискивали что-то в темноте. Калиновцам было не до сна, тревога и беспокойство поселились в их душах.
Платонида, одна из многих сестер Вовкивен, уж на что была не из пугливых, но и она вспомнила и про бога, и про царицу небесную, и про всех святых, сколько их ни было. Она заподозрила, что вся эта суета, это беспрестанное мигание фар и урчание моторов, шастанье машин по поселку возникло потому, что кто-то донес фашистам о бегстве Спартака с девушкой и что это именно за ними началась такая бешеная погоня. Ждала, что с минуты на минуту с треском сломаются крепкие ворота в ее усадьбе, что вот-вот возле ее хаты, перед самым порогом остановится одно из таких глазастых чудовищ и ей бросят под ноги связанных веревками или проволокой, избитых, окровавленных хлопца и девушку. Она вся дрожала, но не пряталась, сидела на пороге своей хаты, прижимала руки к груди, натягивала на плечи старый шерстяной платок, который раньше так хорошо согревал ее, а сегодня пропускал тепло, просевал его, как через решето.
Все-таки дождалась. Только не страшного, а радостного. Из тьмы, из-за хаты, из глубины сада неслышно появилась некая фигура.
— Это вы, голубка?
Если бы призрак не отозвался голосом Евдокии Руслановны, Платонида восприняла бы эту фигуру как плод болезненного воображения. Не сразу и поверила, что это именно она, Евдокия Руслановна, та самая Вовкодавиха, которой в это время следовало бы быть не здесь, а как можно дальше от того, что творилось.
— Это вы, сердце мое?
— Да я же, я…
— Уж и не ведаю, Евдокиечка, то ли мне мерещится, то ли правда…
Евдокия Руслановна схватила своей разгоряченной от ходьбы рукой холодную Платонидину руку.
— Ой, голубушка-голубушка…
— Сердце мое, Явдошка, прячьтесь же поскорее, ой бегите же, а то здесь такое творится…
— Я ненадолго… Я быстренько… Ну же, рассказывайте…
На рассвете в Калинове и в самом деле начало твориться что-то невероятное, с точки зрения калиновцев, самое ужасное из того, что могло быть, но Евдокия Вовкодав в это время уже была далеко от поселка, направлялась к своему лесному дому…
Когда собралась вся команда, ефрейтор Кальт устроил поименную перекличку своих подчиненных. Он был уставшим, но счастливым — наконец дорвался до настоящего дела. Хриплым голосом выкрикивал фамилии, не очень-то прислушиваясь к торопливым, резким, как выстрел, ответам.
— Рандольф.
И уже назвал новую фамилию, не обратив внимания на то, что Ганс не откликнулся. Ему подсказали, и Кальт, наливаясь злостью, уже громче позвал сонливого вояку, но и после этого — молчание.
Оказалось, что солдат Рандольф исчез, и исчез неизвестно куда. Посылавший его за рабочей силой был не из команды Кальта, и исчезновение Ганса стало для всех загадкой.
Впервые подчиненные увидели, как ефрейтор растерялся, лицо его превратилось в гипсовую маску.
— Кто знает, где Рандольф? Где он может быть? — расспрашивал он подчиненных.
— Может, спит еще…
— Тихоня, тихоня, а уже подцепил медхен…
Команда развеселилась, словно и не было позади бессонной хлопотливой ночи. Хитрый Рандольф, вместо того чтобы ворочать носилки, где-то, наверное, отлеживается с молодкой в мягкой постели. Так думали солдаты, в этом был убежден и ефрейтор Кальт.
— Ахтунг! — окрепшим голосом скомандовал он. И сразу же, как и подобает сообразительному, инициативному командиру, принял единственно правильное решение.
— Искать! Найти и привести!
Команда немедленно рассыпалась, приготовила, автоматы к бою и начала облаву. Прочесывали улицу за улицей, двор за двором, хату за хатой, врывались через двери; если они были замкнуты и не поддавались, высаживали крепкими кулаками и ударами сапог, подкованных и спереди и сзади, заглядывали в каждую постель, срывали одеяла с больных старух и стариков, проверяли сарайчики и пристройки, не обходили чердаки, вынюхивали в погребах, пробегали по садам и огородам — Ганс словно сквозь землю провалился.
— Дойче зольдат? Дойче зольдат? — расспрашивали ошарашенных обитателей полуопустевших домов, прицеплялись к молоденьким женщинам и девушкам. Никто из допрашиваемых не мог сообразить, о чем речь, но все, словно сговорившись, отрицательно качали головами — дескать, не слышали и не видели немецкого солдата.
В течение нескольких часов весь Калинов был перетряхнут и вывернут наизнанку, а Ганс Рандольф не найден, и ефрейтор Кальт, сквозь зубы процедив ругательство, сникший, подался с неприятным донесением к коменданту.
