Лесными чащами, по чуть заметной тропке, протоптанной то ли людьми, то ли диким зверем, скрадываясь, пробирается женщина. По-сельски одетая в простую, видавшую виды одежду — широкая юбка с оборкой, на плечах широкая фуфайка, на голове старый черный платок в белый горошек, завязанный треугольной будочкой надо лбом. Лицо тоже простое, крестьянское, загорелое, испещренное первыми старческими морщинами.
Только глаза у женщины молодые, лучистые, они так и стреляют под каждый кустик, под каждое дерево, похоже, что они способны видеть и то, что делается в лесной чаще.
Женщина собирает грибы. Один большой, уже прихваченный червем в ножке, а все больше мелюзга — они лежат в круглой корзиночке, сплетенной из лозы. Можно догадаться, что женщина либо недавно пришла на грибную охоту, либо не знает тонкостей сбора грибов, так как при урожае в этом году на грибы, когда столько под каждым кустом, корзинка давно могла бы быть полным-полна. Правда, оккупанты развесили на всех заборах, на всех воротах приказы, в которых под страхом смерти запрещалось кому-либо оставлять свои дома без ведома власти, а тем более ходить в лес.
Остановилась на распутье. Прислушалась. Будто даже встревожилась. Видимо, знала, что левая стежка выводит прямо к сторожке лесника Гаврила, а идущая прямо была протоптана недавно неизвестно кем и направлялась в лесные дебри, в таинственную неизвестность. Отступила от стежки, устало присела на поваленное дерево, прислушалась. Вокруг склонялись папоротники, пожелтевшие, напоминавшие удивительное плетение, примятые самой осенью, высоко вверх тянулись редкие сосны, серые внизу и золотистые в вышине, вдали светились от лучей поляны, — в таком лесу видно далеко и издали можно было заметить любого человека. Если бы кто надумал маскироваться, достаточно ему было замереть на одном месте, среди высоких папоротников, и он сливался с окружающей природой, становился невидимым постороннему взгляду.
Евдокия Руслановна это хорошо знала. О, она многое знала, а еще больше хотела знать, предусмотреть, предугадать наперед. Поэтому ей не сиделось в лагере.
Присела на бревно немного отдохнуть. Теперь была спокойна, так как счастливо добралась до леса, вступила в зону своего партизанского отряда, поэтому могла позволить себе передышку. Необходимо было привести в порядок собственные мысли, осмыслить на досуге то, что требовало осмысления. Могла бы завернуть к Приське и Гаврилу, напиться воды, смыть с лица пыль и следы сажи, этой своеобразной и вынужденной косметики. Но ее тянуло к друзьям, а лесной воды для нее хватит и в выкопанной в лощине ямке, еда тоже кое-какая найдется.
Она проделала пока первый поход, а устала невероятно. Ноги гудели, на ступне образовалась мозоль, вскоре она во время ходьбы лопнула, ступню теперь жгло, как огнем.
«Значит, придется тебе, Докия, привыкать к походной жизни?» — сказал бы ей ласковый Вовкодав, подумала женщина, и теплая улыбка появилась на ее губах. Вспомнила мужа, и отогрелось сердце, хотя одновременно непонятная грусть охватила все существо, на минуту представилось: где-то там, далеко, среди чужих людей, чувствует себя одиноко ее Вовкодав, невольно тревожится за свою Вовкодавиху. Она могла бы и не собирать в лесах, на которые оккупанты наложили грозное табу, грибки, и по возрасту, и по полу ей не следовало воевать, да еще в таких опасных условиях. Она осталась здесь добровольно, после долгих разговоров с Вовкодавом. Первый секретарь райкома тоже на первых порах и слышать не хотел: «Именно без тебя тут и не обойдутся, только бабусь нам и не хватало в таком деле». Однако она сказала, что все равно останется, и он сдался: «Считай, Дока, что в некоторым смысле ты права, как-никак в трех подпольях побывала». — «В третье пока только собираюсь». — «Что ж, ладно», — вздохнул тот. К сердцу прильнула нежная волна. Где он теперь, наш первый? На фронте? В тылу? Скорей всего, в тылу — организовывает, налаживает, приказывает, убеждает.
Она готовилась к этому третьему подполью тщательно, взяла на себя роль его организатора, тайком, сурово, с глазу на глаз, без свидетелей вела разговоры с десятками людей, осторожно прощупывала каждого, никому сразу ничего не предлагала… Она знала: оккупанты придут, а сердцем, как и сотни тысяч, миллионы советских людей, не могла до конца в это поверить.
Когда это произошло, Евдокия Вовкодав не сидела ни минуты сложа руки. Она — разведчица, агитатор, организатор сложной, запутанной и незримой системы связи, без которой не может существовать ни один партизанский отряд. Этому она научилась в подполье при Деникине и при Петлюре, должна была еще и в Киев попасть после захвата его белополяками, но не успела, только пробралась в Бровары, а тут и Первая Конная подоспела, стремглав побежали белополяки с Украины вместе со своим маршалом Пилсудским.
