Надо было немедленно действовать. Кроме того, Чалапко сказал, что ему, как голове районной управы, велено начать формирование отделов калиновской управы и подобрать во всех селах старост из надежных и расположенных к завоевателям людей. Ответственность за их надежность и за всю работу возлагалась на того же Чалапко.
Евдокия Руслановна вынуждена была принять меры, даже ни с кем не посоветовавшись, не доложив предварительно о своих действиях товарищам. Теперь вот сидела на бревне, отдыхала… Скоро будет видно, из какого материала скроен Качуренко и какие у него нервы. А пока она проделала кое-какую работу в селах: через одних послала сигнал другим — тревога, бдительность, готовность номер один. И еще кому следует посоветовала в сельские старосты, где представится возможность, выдвинуть сообщников, своих людей.
Правда, ее больше всего беспокоило то, как отнесутся к этой самовольной директиве товарищи. Поймут ли ее?
Отдохнув и налюбовавшись красотой осеннего леса, Евдокия Руслановна направилась в лагерь. Чтобы не прокладывать лишнюю стежку, осторожно переступала через кусты пожелтевшего папоротника, выискивала между засохшими стеблями мастерски замаскированные грибы да и не заметила, как углубилась в чащобу, в смешанный лес, чрезвычайно опасный для такой прогулки, — здесь трудно было предусмотреть, что или кто может подстерегать тебя за ближайшими кустами, за густой стеной деревьев и зарослей.
Невольно остановилась и замерла. Еще не услышала ничего тревожного, а уже была уверена, что в этом лесу она не одна. Затем слух ее уловил человеческие шаги, треск стеблей и веток под ногами. Евдокия Руслановна ловко, как девушка, неслышно нырнула под куст орешника, притаилась. Осторожно раздвинула перед глазами кусты, пристально всматривалась в ту сторону, откуда могла подстерегать опасность.
На какой-то миг взгляд, как рентгеновский луч, выхватил из лесной чащобы фигуру — голову в странной пилотке и белое пятно вместо лица, стоячий воротник формы… Немец… Она замерла, вдыхая терпкий запах прелых листьев, грибов и живицы.
Шаги стали слышнее, раздвигались с шумом ветки деревьев, долетало сдавленное сопение. Немец был не один…
— До каких пор с ним возиться? — прозвучало вдруг, и Евдокии Руслановне этот голос показался знакомым…
— И правда, — откликнулся другой, и если бы этот голос не был таким тихим и хриплым, она бы безошибочно узнала Ванька Ткачика.
— Хальт! — скомандовал первый голос. На какое-то время все стихло.
Ганс Рандольф послушно остановился, побледневший, со страхом смотрел на хлопцев. Чувствовал себя обреченным, догадывался, что ведут его не на свадьбу, поэтому невольно горбился, ждал выстрела в спину и не напрасно ждал, так как Ткачик и в самом деле по дороге обдумывал, как лучше исполнить приказ, посматривал на его затылок и отводил глаза в сторону: слышал, что гитлеровцы любят стрелять наших именно в затылок. Затылок Ганса был такой же, как и у каждого человека, к тому же еще и по-мальчишески беззащитный.
«Пришел сюда, чтобы нас убивать!» — думал Ткачик, нарочно распаляя в себе ненависть. Нет, он не будет стрелять ему в затылок. Он ему разрешит, если тот захочет, завязать глаза.
Встретившись с вопрошающе-обреченным взглядом Ганса, Ткачик подумал: «Ведь и у него есть мать, он тоже чей-то сын и кто-то по нему будет тужить. И хорошо, пускай тужит, пускай покричит на целый свет, они же пас стреляют».
Ткачик небезуспешно изучал немецкий в школе, поэтому решил, прежде чем прикончить врага, поговорить с ним.
— Наме? — глухо спросил он.
Одеревеневшие губы Ганса дернулись, на миг засветилась было в душе надежда, что эти суровые кнабе не сделают ему ничего плохого, а просто выведут из лесу и отпустят на все четыре стороны. Но надежда как засветилась мгновенно, так и угасла, губы Ганса снова одеревенели, и он промолчал.
— Ганс его зовут, — сообщил Спартак, — то есть Иван.
Ткачик подумал: «И у них тоже есть свои Иваны. И такие же молодые… Тельмановцами бы им быть, а они… в женщин стреляют…»
Не сразу понял, что в сердце вдруг пробралась жалость. Разозлился на самого себя, гнал ее прочь.
— Послушай-ка, Ганс…
Как телегу тянул в гору, мысленно складывал фразу: «Ты наших матерей… — Дальше надо было сказать: — Стрелять пришел…»
Ни Ткачик, ни Спартак не услышали, как из чащи вышла бабуся с корзиной, схватились было за оружие, но узнали Евдокию Руслановну, обрадовались.
— Откуда вы, Евдокия Руслановна?
— На ваши голоса. Разговор ваш услышала…
Евдокия Руслановна, взглядом изучая немца, заговорила с ним… на немецком языке. Она говорила, а Ганс оживал, радостно кивал в знак понимания, даже скупая, жалобная улыбка промелькнула на синеватых, потрескавшихся губах.
— Что вы с ним собираетесь делать? — спросила Евдокия Руслановна.
— Трибунал присудил… — хмуро доложил Ткачик. — Должны приговор исполнить…
— Я возьму его на поруки. Вся ответственность на мне…
Хлопцы переглянулись.
— Но я же должен… выполнить приговор… — возразил Ванько.
— Этот Ганс мне нужен как воздух. Если бы его не было здесь, пришлось бы специально ловить, понятно?
