Кони ступали мягко, земля была спокойна, покрыта мягким травянистым ковром, мелодично звенели уздечки, и чуть слышно поскрипывали седла. Пограничники передвигались молча, слушали ночь, слушали профессионально, так, как умеют выслушивать ее только опытные дозорные.
Возвращались на заставу, когда на востоке уже зарозовел краешек неба, когда перепела забились в лугах, коростели разбудили тишину, когда пробирался на землю новый день, похожий, впрочем, на другие, которые были до этого.
Уже позже капитан Рыдаев до мельчайших подробностей вспомнил детали критического момента… Момента, до которого все на свете было в порядке, над землей царила тишина, с востока неслышно надвигалось утро, щедро осыпало мелкой росой травы и листья деревьев, все живое досыпало глубоким предутренним сном, все было так, как и всегда.
И вдруг земля вздрогнула. Рыдаев вспомнил недавнее землетрясение. Эпицентр его терялся там, в глубине Карпат, ближе к Альпам. Все встревожилось, всколыхнулось, задрожало тогда вокруг, задвигалась по комнате кровать, на которую после ночных забот прилег начальник заставы, с окна полетели горшки с красной, как жар, геранью, сорвалась и упала на пол рамка с портретом маленького Спартака, висевшая на стене; этот невероятный погром и разбудил Рыдаева; он, сразу поняв, что произошло, на ходу одеваясь, выбежал из комнаты… Капитан на сей раз даже определить не успел, подобно ли это землетрясение пережитому, из-за речки ударил залп, почти одновременно над заставой взлетели высокие столбы огня, земли и дыма; это взрывались снаряды. За первым залпом последовал второй, третий, застава на глазах превращалась в развалины, пылала свечой, гибла.
Кони под всадниками вздыбились, неистово заржала под Раздолиным кобыла — ее жеребенок остался в конюшне, — сразу почувствовала, что произошло непоправимое. Кони инстинктивно сбились в кучу, тянулись друг к другу головами. В тот миг, когда всадники наконец рванули вперед к заставе, немного впереди, справа, ухнул снаряд, затянуло утренний чистый простор, брызнуло в глаза едким зеленовато-жидким дымом. Лошадь Рыдаева крутанула в сторону, галопом рванулась влево, возможно, это и спасло капитана от верной гибели; второй снаряд разорвался именно в том месте, где они только что были. И все же осколки догнали лошадь, смертельно ранили ее. Рыдаев успел выброситься из седла, закатился в поросшую травой давнюю вымоину.
На какой-то миг его оставило сознание, затем он уже снова все видел и все понимал, вот только тело почему-то стало непослушным. Почему он лежит в какой-то яме? Стало стыдно — бойцы примут это за испуг, подумают, что капитан нарочно замаскировался в укрытии. Еще несколько снарядов разорвались почти рядом, затем артиллерийский обстрел прекратился. Но пулеметные и винтовочные выстрелы глухо откликались в тех местах, где залегли пограничные секреты и стояли посты. И вдруг послышалось тревожное, призывное, отдалявшееся ржанье кобылы. «Неужели Раздолин помчался в это пекло?» — вяло подумал Рыдаев. И сам себе удивился, словно с осуждением подумал: а как же иначе мог действовать лейтенант? Ведь на заставе была его жена, товарищи…
Рванулся, чтобы встать, чтобы бежать на заставу, — и упал от резкой, нестерпимой боли. Опомнился только тогда, когда Карпенко и два пограничника, подошедшие из ближайшего «секрета», вытащили его из вымоины.
Следующей ночью начались их мытарства.
Фашисты быстро разгромили заставу, не смогла выдержать бешеного обстрела и мощного наступления горстка пограничников. Немецкие танки, машины обошли ее стороной, проскочили вперед. Вражеское командование, не придав особого значения немногим пограничникам, которые оставались на своих постах, бросило войска дальше, и под вечер горячая канонада разгорелась уже в тылу бывшей заставы, наверное, на подступах к ближайшему городу, который был километров за тридцать.
Значит, началась война. Застава была полностью сожжена, не нашли там ни единой живой души, почти на всех постах погибли хлопцы в фуражках с зелеными околышами. Собралось всего шестеро человек — раненый Рыдаев, еще двое раненых и три здоровых красноармейца. Раздолин был невредим, но все время молчал, не откликался ни на один вопрос — уже немного позже знаками объяснил, что после взрыва снаряда его выбросило из седла, он ударился о землю, глаза засыпало песком, а уши перестали слышать.
Рыдаева ранило в правую ногу, осколок глубоко засел в мышцах, к тому же именно на эту ногу он падал с коня, и кость не выдержала удара, треснула. Не то что ступить на ногу, пошевелить ею не мог.
Первую медицинскую помощь оказывали, как умели, пограничники, так как фельдшер или был взят в плен, или, может быть, похоронен под пожарищем, тлевшим на месте заставы. Ногу кое-как выпрямили, зажали в лубяные тиски, болело нестерпимо, но Рыдаев, стиснув зубы, молчал, знал, что другой помощи ждать неоткуда.
