Белоненко расшевелил лозинкой дотлевающие угольки, костер ожил, красноватый свет упал на скомканные листики. «Расстрел», «Расстрелять!», «Будут расстреляны!» — бросились в глаза слова, выделенные крупным шрифтом. Представлял себе, как эти приказы подействовали на калиновчан.
— Не всех эти приказы погонят в леса, заставят вооружиться. Будет приспосабливаться человек, надеяться, дрожать и выжидать: а может быть, обойдется?
— Дела… — проговорил Белоненко.
Лес настороженно шумел. Постреливали угольки в пепле, время от времени легкий ветерок стряхивал с дуба холодные росинки и перезревшие желуди. И вдруг из глубины как эхо:
— Стой! Кто идет!
И, как из-под земли, глухое, протяжное:
— Гаврило-о!
Белоненко и Вовкодав переглянулись.
— Гаврило прибежал, жди беды… — сказала Евдокия Руслановна.
Белоненко резко вскочил, нырнул в темноту. А вскоре Гаврило вышел из ночи, похожий на лешего в своей леснической одежде.
— Ну, как вы тут? — глухо пробасил он. — Живы, волки вас не съели?
— С чем пришел, Гаврило?
— Гостей подбросило. Идите к сторожке.
— Кто такие?
— Отец Спартака. Сам капитан Рыдаев. Так неожиданно…
Ни Евдокия Руслановна, ни Белоненко ничего не знали об отце Спартака, однако обрадовались и, разбудив парня, гурьбой направились к лесной сторожке.
…А туман плыл и плыл над землей, оседал на листья и стволы деревьев, на кусты и пожелтевшую траву полнозерной росой, росинки наливались, вытягивались вниз, падали, увлажняли и без того влажную землю.
Завернулся в лохматое одеяло Калинов, только бы и отдыхать, тешиться красивыми снами. Но в эту ночь никто в поселке не спал и не собирался спать, разве что детвора улеглась, да и она тревожно вскидывалась, вскрикивала от страшных сновидений.
Этой ночью тяжелой смертью умирал Качуренко.
В то время, когда все уже утонуло во мраке, его перевели из райисполкомовского подземелья в резиденцию фон Тюге, которую он оборудовал себе в помещении райпотребсоюза. За год или за два до этого неугомонный Раев соорудил домик для своего учреждения, а под ним не обычный погреб выложили мастера, а возвели целый лабиринт без окон с крепкими дверями и на мудреных засовах — для товаров, которые должны были храниться при постоянном температурном режиме.
Склады опустели. «Молодцы» штурмбаннфюрера сразу же очистили их от лишнего и начали спешно заселять теми калиновцами, для которых, по мнению Тюге, это было наиболее подходящее помещение.
Уже с вечера по дворам, по хатам забегали черношинельники, в помощь им были мобилизованы и нестроевые солдаты ефрейтора Кальта. Массивные двери складов то открывались, то закрывались, темные подвалы хищно глотали испуганных людей. В одну из порожних камер бросили и Качуренко.
Голодный, простуженный, он сидел на цементном полу, сдерживал тяжелый кашель, а тот рвал ему грудь, выворачивал душу. Он встал на ноги, поплелся к выходу, когда за ним пришли. Его привели в бывший кабинет Раева. Он пошатываясь стоял лицом к стенке.
В комнату время от времени вбегал востроносый длинный белесый молодчик, вносил какие-то предметы, с шумом раскладывал их на столе. Последней была внесена в комнату металлическая печурка, похожая на кавказский мангал, из нее несло жаром и тем острым дымком, который выделяется, когда угли до конца еще не прогорели.
Наконец в комнате появился сам фон Тюге, подошел к столу, вслед за ним просеменил Петер Хаптер, встал в стороне, в любой миг готовый к услугам. Штурмбаннфюрер правой рукой подвинул выше фуражку, на загоревшем лбу проступила вспотевшая розовая полоска, потер ее тыльной стороной руки, важно расселся в кресле, по-хозяйски осмотрел стол. Посреди стола лежал лист белоснежной, в еле заметную синюю линейку, бумаги, на ней аккуратно поточенный блестящий карандаш.
Фон Тюге взял карандаш, полюбовался им, нацелился было на лист, но ничего не написал, а только поиграл пальцами, затем посмотрел на Хаптера и кивнул.
— Качуренко, повернитесь сюда! — приказал Хаптер, и Андрей Гаврилович вяло повернулся.
— Качуренко, вас допрашивает штурмбаннфюрер фон Тюге, — гнусаво затянул Хаптер, — и он вас сурово предупреждает: быть до конца откровенным и искренним в своих признаниях. Вы, наверное, заметили на столах эти предметы. Это средства принудительного воздействия на тех, кто молчит или выкручивается. Штурмбаннфюрер обещает, что если вот та белая бумажка, которая лежит перед ним сейчас, будет заполнена фамилиями людей, оставленных с заданием наносить вред великой Германии, то вышеуказанные средства он к вам применять не будет. Понятно ли вам, Качуренко?
Качуренко в ответ закашлялся, кашель этот был глухой и глубокий; казалось, Качуренко никогда не откашляется; когда же ему все-таки удалось успокоить настойчивые позывы, почувствовал, как острая тошнота, подкатившая к горлу, вот-вот вывернет ему нутро. Он был уже тяжело болен.
Фон Тюге прищуренными глазами спокойно и даже довольно смотрел на то, как мучается допрашиваемый, и терпеливо ждал. Он еще не проронил ни слова. Говорил Хаптер:
