— Точка зрения пораженцев… Вы про «Майн кампф» Гитлера слышали? Знаете, к чему стремится, что планирует наш злейший враг? Он говорит: завоевывай и уничтожай, покорных превращай в рабов. Он говорит: буду вас убивать, а меня не смейте и пальцем тронуть, так как, дескать, я вам не прощу. Листовки Геббельса читали? Солдат наших, офицеров призывает сдаваться, пока не поздно, запугивает… Ну и что же, если в битве полегли тысячи, остальным с перепугу поднять руки вверх? Как же можно, друзья мои, так рассуждать, когда речь идет о Родине, о народе нашем, самому существованию которого угрожает враг?!
Лан замолчал. Взгляд у него был суровый.
Солнце, давно уже не летнее, но еще веселое и теплое, старательно вызолачивало верхушки деревьев, пожаром пылали гроздья рябины; радуясь погожему осеннему дню, разгуливали в кустах синички, перелетая стаей с места на место, то весело, то грустно щебеча; поползни шелестели сосновой корой; одетые в пушистые шубки белочки весело играли в свои звериные прятки.
Жежеря с Трутнем не замечали окружающей красоты, растерянно молчали, чувствовали себя беспомощными и пристыженными — поддались пораженческим настроениям. Первым откликнулся Жежеря:
— Товарищ комиссар! Юлий Юльевич, это вы уж напрасно. Мы же… не знаю, как Нил, а про себя скажу… Да разве же я не большевик?
Когда неподалеку появился Белоненко с товарищами, Трутень, пряча глаза, попросил:
— Товарищ комиссар, забудьте об этой болтовне. Проявили мы с Жежерей политическую незрелость, деваться некуда. Лишь бы товарищи не насмехались…
Проходили дни. Они выдались погожими. Лес пылал в осеннем пожарище, сыпались на землю багрово-розовые листья осин, утренние ветры развеивали золотые червонцы берез, дубы заменили густую сочную зелень на кованую медь.
Однако над городами и селами стояла беспросветная темная ночь. Не видели люди солнца, не чувствовали его тепла и ласки, не радовало их синее небо. Старосты и полицаи бегали по хатам, с плетками и дубинками в руках, орали: «На работу», «Все на работу», «Убирать картошку, вывозить хлеб для великой Германии».
И предупреждали: «Лодырям — резиновые палки, а непокорным пуля».
На видных местах висели объявления:
«Кто приютит у себя в доме красноармейца или партизана, или обеспечит его продуктами, или еще как поможет, тот будет казнен. Это касается как мужчин, так и женщин. Казни избежит только тот, кто сразу же сообщит в ближайший орган немецкой власти о появлении подозрительных личностей».
Были такие, которые сообщали. А повешенные то в одном, то в другом селе качались под порывами ветра.
Партизанский отряд Белоненко набирал силы, приспосабливался к обстоятельствам, готовился к боевым действиям. Не проходило и дня, чтобы не прибывали новенькие, по двое, по одному, то кто-нибудь из сельских активистов, то красноармеец заблудившийся, уже десятка три бойцов находились под командованием Романа Яремовича. Это для начала немалая сила.
Пока еще решались хозяйственные вопросы: строили на Журавлином острове барак, заготовляли продукты.
Командир с комиссаром по совету капитана Рыдаева, который хотя еще на ноги и не становился, но понемногу выздоравливал, поделили бойцов на отделения с таким расчетом, чтобы учить партизан военному делу, готовить их к боевым действиям и чтобы они могли выполнять определенные хозяйственные обязанности. Группа, которой руководил лейтенант Раздолин, сооружала барак; Кобозев отвечал за заготовку продуктов, выхватывая из-под носа у гитлеровцев все, что предназначалось для вывоза в рейх; к Евдокии Руслановне примкнули Ткачик, Спартак и Кармен — опытная подпольщица посвящала их в тайны разведки.
Нашлось дело и Гансу Рандольфу. Если в первые дни на него поглядывали искоса, с недоверием, то со временем к чужаку привыкли. Такая уж душа славянская, вспыхнет, как пламя, загорится жаждой мести обидчику, но пусть только обидчик окажется побежденным, попросит о милосердии — и уже смягчится.
Оказалось, что Ганс не только мастер печатного дела, он умело держал в руках и лопату, и топор, и пилу.
Грустил, когда не было рядом «геноссе Евы» — так называл он Вовкодав. Когда ее не было в лагере, Ганс расспрашивал: «Геноссе Ева? Геноссе Ева?» Трутень пытался ему объяснить:
— Подожди, придет твоя Ева. Нихт Ева, разведка… — и пальцами имитировал ходьбу. Ганс радостно кивал головой.
Иногда разговор заходил о Гитлере. Ганс заявлял:
— Гитлер — шлехт.
Трутень был в восторге.
— Слышишь, слышишь, Жежеря? «Гитлер — шлехт», это же по-немецки «Гитлер — поганец». Думаешь, это он там, у себя дома, набрался ума? Это Евдокиина агитация и пропаганда…
— Молодец баба, — согласился Жежеря, — я ее над всей нашей пропагандой главной бы назначил…
