Сам себе удивлялся Павло Рысак, когда почувствовал, как по грязной щеке катится горячая слеза, падает на полу шоферского пиджака. Не утирал ее.
Присутствующим по-человечески жаль было парня, начали успокаивать его. Сомневаться в искренности Павла было излишним, обо всем, что происходило в Калинове, он рассказал точно так, как докладывала и Евдокия Руслановна, а в его сыновней любви к Качуренко мог сомневаться только тот, кто не знал, кем был для хлопца председатель райисполкома.
Вскоре они вышли к сторожке, еще издали на них дохнуло запахом жареных грибов, здесь их уже поджидал ужин — чугунок картошки, грибы и большая миска соленых огурцов.
— Павлуха! — радостно вскрикнул Ткачик и бросился с распростертыми объятиями к Рысаку. — Ох ты, где же тебя носило?
Павло Рысак и дальше играл роль человека, который вернулся с того света и встретился с людьми, о которых только и думал, без которых не мог жить.
— Ванько, здорово, братуха, привет от рабочего класса! — приветствовал комсомольского секретаря Павло.
Спартак сжал руку Павла с такой силой, что тот даже затряс своей пятерней и нарочно громко заохал.
Посыпались вопросы: где, как, что, когда, откуда? И пришлось Рысаку, хотел он того или нет, снова пересказать выдуманную им сказку, в которую он уже и сам верил, но все же рассказывал неспешно, чтобы не сбиться, ничего не перепутать. Говоря о своих мытарствах Белоненко, Лану и Витрогону, он во что бы то ни стало старался вызвать у них сочувствие, а у Ткачика, Зиночки и Спартака стремился вызвать смех, хотел показать им свою удаль.
Под конец Павло тяжело вздохнул:
— Одно мне жжет душу — не уберегли батяню. Если верить слухам, нет в живых Андрея Гавриловича.
Все сразу опечалились, опустили головы.
— Да и карабин мой накрылся… Я сдуру оставил его у порога… Такая привычка… Переступил порог — и оружие в угол… Надо было с собой взять, под голову положить… Такой карабин был, самый лучший выбрал…
Он вздыхал отчаянно и с болью. Да, без оружия как без рук…
— Не печалься, Павло, лишь бы голова была на плечах, а оружие найдется, — утешил товарища Ткачик. И предложил: — В разведчики пойдешь? Я в группе Вовкодав, она, брат, такая женщина, не каждый мужчина с ней сравнится.
— Не знаю, справлюсь ли… доверят ли…
— Доверят!
— Ну что ж… я готов… если бы только оружие… — растроганно лепетал Павло.
Спартак молча пошел в шалаш, где лежал его отец. Кивнул на оружие, которое стояло в углу.
— Отец, можно винтовку?.. Эту, которую вы принесли?
— А зачем?
— Друг вернулся… с пустыми руками… без карабина, потерял.
— А если и винтовку потеряет?
— Н-нет…
— Ну-ну…
В руках у Павла оказалась новенькая винтовка, с которой отец Спартака нес службу на границе. Он порывисто обнял за плечи Спартака, потом осмотрел оружие, поиграл затвором, вынул патроны, снова старательно загнал их в магазин… Он не скрывал своей радости.
— Жаль, патронов маловато, — сказал Спартак.
— Ничего!.. — ответил Рысак. — На первый раз хватит… А там посмотрим… развернемся…
Солнце уже клонилось к закату, сквозь облака чуть пробивались скупые, холодные лучи, играли на верхушках высоких деревьев, как далекие вспышки угасающего костра, исчезали в хмурых сумерках недалекой ночи…
Товарищи возвращались со строительства нового лагеря. Павло вдруг похолодел, ему показалось, что на окрик часового ответили на чужом языке, на том, к которому он хотел и никак не мог привыкнуть. Он напряженно ждал появления того, кто откликнулся.
И он появился. Немец, один из тех, кто служил в команде Кальта, и Рысак сразу же понял: это тот самый Ганс, который бесследно исчез из Калинова и о судьбе которого было высказано столько догадок. И еще: не пленником проживал в партизанской семье Ганс.
И сразу перед глазами встало то роковое утро, когда он, Павло, водил команду Кальта на партизанские базы. Этот самый Ганс сидел напротив него. Павлу запомнились его белесые волосы, непокорно выползавшие из-под пилотки, серые полудетские глаза, тонкая жилистая шея. Сомневаться не приходилось, это был он, Ганс, живой и невредимый; он-то и разоблачит Павла…
Решение возникло вмиг. Взвесив все, Павло Рысак почувствовал, что в его распоряжении только один шанс из тысячи, незаметно отодвинув предохранитель, крикнул:
— Фашист! Гадюка! — и прыгнул навстречу Гансу.
Ганс на миг растерялся, остановился, словно наткнулся на невидимую преграду, широко раскрытыми глазами смотрел на Рысака, видно, узнал его, прокричал что-то Ткачику.
Выстрел прозвучал резко и сильно. Звук от него взметнулся в небо, затем покатился эхом во все стороны леса, перепрыгивал от дерева к дереву, тянулся от поляны к поляне, от опушки к опушке, через дремлющие поля, полетел к притихшим селам, к Калинову…
Чуть рассеивалась предутренняя мгла, Гаврило уже был на ногах, тихо шлепал по хате, спешил во двор.
