Хотя, видят мертвые, Голден устал. Неудачи и сожаления, которые тащились за ним, как цепи за пловцом, были все тяжелее с каждым днем, с каждым вздохом. Этот бой должен стать его последним. Он слышал, Далекая Страна была местом, где люди могли найти свои мечты, и пришел сюда в поисках возможности вернуть все, что потерял. Но вот все, что он нашел. Глама Голден, могучий Боевой Вождь, герой Оллензанда, прославленный в песнях и на поле боя, которым восторгались и которого боялись в равной мере, теперь катался в грязи для увеселения недоумков.
Поворот туловища и наклон плеч, пара ленивых покачиваний, оценка пределов противника. Он двигался хорошо, этот Ламб, несмотря на возраст. Он не был новичком в этом деле — в его движениях были энергия и самообладание, и он не тратил усилий понапрасну. Голден думал, какие у него были неудачи и сожаления. Какую мечту он преследовал в Круге?
«Если сможешь, оставь его в живых», — сказал Папа Ринг, что лишь показывало, как мало он понимал, несмотря на его бесконечное бахвальство насчет своего слова. В боях, таких как этот, не бывает выбора; жизнь и смерть на весах Уравнителя. Здесь нет места жалости, нет места сомнениям. Он видел в глазах Ламба, что тот это знал. Когда двое мужчин вступают в Круг, ничто за его границами не важно, прошлое или будущее. Все случается, как случается.
Голден повидал достаточно.
Он сжал зубы и бросился в центр Круга. Старик уклонился хорошо, но Голден все же достал его в ухо, и добавил тяжелый левый в ребра, почувствовав удар в руку, разогревший каждый сустав. Ламб ответил, Голден отбил, и, так же быстро, как они сошлись, они разбежались, снова кружа, наблюдая; порывы ветра кружили вокруг театра и вытягивали пламя факелов.
Он мог держать удар, этот старик, все еще двигающийся спокойно и ровно, не показывая боли. Голден возможно мог его сломить, постепенно, использовать длину рук, но для начала было неплохо. Он разогревался для задания. Его дыхание участилось, и он зарычал, издал боевой рык, набирая силу и избавляясь от сомнений; весь его стыд и разочарование стали трутом для его гнева.
Голден сильно хлопнул ладонями, сделал ложный выпад вправо, затем зашипел, метнувшись, быстрее и точнее, чем прежде, доставая старика двумя длинными ударами, разбив в кровь его нос, ошеломив его и отпрыгивая назад, прежде чем тот успел подумать об ответном ударе; каменная чаша взорвалась одобрением, оскорблениями и новыми ставками на дюжине языков.
Голден настроился на работу. На его стороне него была длина рук, вес и возраст, но он ничего не принимал на веру. Он будет осторожным. Он убедится.
В конце концов, это должен быть его последний бой.
— Я иду, ты, ублюдок, иду! — крикнул Пэйн[21], хромая по коридору на своей кривой ноге.
Дно кучи, вот кем он был. Но, как он полагал, всякая куча нуждается в ком-то на дне, и возможно он не заслужил быть выше. Дверь тряслась от ударов снаружи. Им следовало сделать щель, чтобы смотреть, кто там. Он говорил это прежде, но никто не обратил внимания. Возможно, они не могли его услышать сквозь всю эту массу народа на вершине. Так что ему пришлось отодвинуть задвижку и приоткрыть дверь, чтобы посмотреть, кто кричит.
Снаружи был старый пьяница. Высокий и костлявый, с седыми волосами, прилизанными к одной стороне головы, большими качающимися руками, и потертым плащом с чем-то, что выглядело, как засохшая рвота с одной стороны и свежая с другой.
— Хочу поебстись, — сказал он таким голосом, как раскалывается сгнившее дерево.
— Не дай мне тебя остановить, — и Пэйн захлопнул дверь.
Старик сунул сапог, и дверь снова открылась. — Я хочу поебстись, я сказал!
— Мы закрыты.
— Вы — чего? — Старик вытянул шею, скорее всего он был глух так же, как пьян.
Пэйну пришлось открыть дверь шире, чтобы он мог крикнуть:
— Идет бой, если ты не в курсе. Мы закрыты!
— Я в курсе, и мне насрать. Я хочу ебаться и хочу сейчас. У меня есть пыль, и я слышал, что Белый Дом никогда не закрыт для дела. Никогда.
— Дерьмо, — прошипел Пэйн. Это была правда. «Никогда не закрыт», — всегда говорил им Папа Ринг. Но с другой стороны им говорили быть осторожными, и втройне осторожными сегодня. «Сегодня будьте втройне осторожны», — сказал им всем Папа. «Я не выношу, если человек неосторожен». Что звучало странно, с учетом того, что ни один здесь никогда ни на йоту не был осторожен.
— Я хочу ебаться, — прорычал старик, с трудом стоя прямо, так он был пьян. Пэйн пожалел девочку, которой достанется такая работа; он вонял как все говно в Кризе. Обычно на двери стояло трое охранников, но остальные свалили, чтобы наблюдать за боем, и оставили его одного, дно чертовой кучи, кем он и был.
Он сдержал стон расстройства, повернулся, чтобы крикнуть кого-нибудь чуть выше в куче, и к его огромному и далеко не приятному удивлению, вокруг его шеи проскользнула рука, холодное острие прижалось к его горлу, и он услышал, как сзади захлопнулась дверь.
— Где женщина, которую вы захватили? — Дыхание старика воняло, как перегонный куб, но руки были твердыми как тиски. — Шай Соут, тощая штучка с большим ртом. Где она?
