Он скользнул в любимую колею мыслей — что он сделает с Мэром, когда победит. Повесить ее в назидание? Провести ее, голую и побитую, через город, как свинью? Оставить ее в качестве шлюхи? Как оставил бы кого угодно? Но он знал, что все это иллюзии. Он дал слово, что она уйдет, и он его сдержит. Возможно, народ на стороне улицы Мэра принимает его за низкого ублюдка, и, возможно, они правы, но всю свою жизнь он держал свое слово.
Оно может принести к трудностям, твое слово. Может загнать в места, где не хочешь быть, может задать загадки там, где нелегко выбрать правильный путь. Но дело не в том, что просто, дело в том, что правильно. Слишком многие всегда делают то, что легче, к сожалению.
Грега Кантлисс, например.
Папа Ринг кисло посмотрел вбок. Тот был здесь, как всегда опоздав на три дня, неуклюже двигаясь по балкону Ринга, словно в нем совсем не было духу, ковыряясь щепкой в зубах. Несмотря на новый костюм, он выглядел больным и старым, на его лице были свежие царапины, и от него воняло. Некоторые быстро истощаются. Но он принес то, что был должен, плюс неплохо сверху за покровительство. Вот почему он все еще дышал. В конце концов, Ринг дал свое слово.
Бойцы уже выходили, и настрой народа накалялся. Большая бритая голова Голдена качалась поверх толпы; группа людей Ринга вокруг него расчищала дорогу, они двигались к театру; старые камни были подсвечены оранжевым в гаснущем свете. Ринг не упомянул Голдену о женщине. Возможно он кудесник в работе с кулаками, но у этого человека плохая привычка расстраиваться. Так что Ринг лишь сказал ему оставить старика в живых, если будет шанс, и подумать о том, чтобы сдержать это обещание. Мужчина должен держать слово, но в этом должна быть гибкость, или ничего не будет сделано.
Теперь он видел Ламба, спускающегося по ступенькам дома Мэра между древними колоннами, и вокруг него была группа головорезов. Ринг снова потер ухо. Он беспокоился, что северянин был из тех ублюдков, которым нельзя доверить сделать что-то разумное. Настоящий джокер, и Папа Ринг хотел знать, в чьей колоде. Особенно, когда ставки так высоки.
— Мне не нравится этот старый ублюдок, — сказал Кантлисс.
Папа Ринг нахмурился, глядя на него.
— Знаешь, что? Мне тоже.
— Уверен, что Голден с ним справится?
— Голден справится с любым, разве нет?
— Наверно. Хотя грустновато он выглядит для победителя.
Ринг мог обойтись без ворчания этого дурака о его тревогах.
— Вот почему я заставил тебя украсть женщину, не так ли? На всякий случай.
Кантлисс потер покрытую щетиной челюсть.
— Все равно выглядит как чертовский риск.
— На который мне не пришлось бы идти, если б тебе не приспичило красть этих детей и продавать их дикарям.
Голова Кантлисса дернулась от удивления.
— Я могу сложить два и два, — прорычал Ринг и почувствовал дрожь, словно он был грязным и не мог это отмыть. — Как низко человек может пасть? Продажа детей?
Кантлисс выглядел глубоко обиженным.
— Это так охуенно нечестно! Ты просто сказал достать денег к зиме, или я буду трупом. Ты не интересовался их источником. Хочешь отдать деньги назад и отмазаться от их происхождения?
Ринг смотрел на старую коробку на столе, думал о ярком золоте внутри и хмурился в сторону улицы. Он не был бы там, где сейчас, возвращая деньги назад.
— И не думал. — Кантлисс тряхнул головой, будто кража детей была прекрасной бизнес-схемой, за которую он заслуживал более теплых поздравлений. — Откуда я мог знать, что этот старый ублюдок проберется через длинную траву?
— Потому что, — сказал Ринг, говоря очень медленно и холодно, — тебе следовало уже выучить, что когда делаешь
Кантлисс пошевелил челюстью, пробормотав: «Это охуенно нечестно», и Рингу пришлось задуматься, когда он последний раз бил человека по лицу. Ему очень, очень хотелось. Но он знал, что это ничего не решит. Вот почему он прекратил бить морды, и стал платить другим людям за то, чтобы они это делали для него.
— Ты что, ребенок, чтобы ныть о том, что честно? — спросил он. — Думаешь честно, чтобы мне нужно было вступаться за человека, который не может отличить хорошего расклада от плохого, но тем не менее ставит огромную кучу денег, которых у него нет? Думаешь честно, что мне приходится угрожать жизнью каких-то девчонок, чтобы быть уверенным в поединке? Как это отражается на мне, а? Что это за начало моей новой эры? Думаешь честно, что я должен держать слово, данное людям, которых ни хрена не волнует их слово? А? О какой, нахуй, честности идет речь? Поди, приведи женщину.
— Я?
— Твое чертово дерьмо я собираюсь вычистить, не так ли? Приведи ее сюда, чтобы наш друг Ламб мог видеть, что Папа Ринг человек своего слова.
— Я могу пропустить начало, — сказал Кантлисс, словно он не мог поверить, что ему причинят такое неудобство пара весьма вероятных покойников.
— Будешь болтать, пропустишь остаток своей ебаной жизни, мальчик. Приведи женщину.
Кантлисс потопал к двери, и Ринг подумал, что слышит, как тот бормочет: «Нечестно».
