Но, Вера. Если ты выше всего ценишь закрытую частную жизнь, то за каким хреном ты впустила стряпчих с оловянными глазами в нашу бедную тайну?
Ты старше на двадцать три года и умрешь гораздо раньше меня[6].
Когда тебя не станет, кто среди живых вспомнит, как твое сияние затмевало блеск Ниццы и распахнутый перед нами залив Ангелов? Может, хотя бы для этого сгодится моя несуразная запретная судьба? Ведь каждый из нас был ребенком и каждый, абсолютно каждый обречен. А значит, вправе дождаться – дожить хоть до чьей-нибудь жалости и любви.
<p>Крестовый поход</p><p>Ксения Соколова</p>– Здесь у меня такое странное ощущение…
– Какое?
– Я не могу сказать. Я не понимаю, как это выразить. Я опускаю глаза и внимательно смотрю на свои руки, лежащие на деревянном столе. Они загорелые, с бледно-розовым маникюром. На левом мизинце – кольцо с надписью LOVE. Я поспешно прячу руку под стол, морщась от вспышки мгновенной боли, и вдруг вспоминаю. “Когда маленький испуганный человек ищет пристанища в незнакомом городе, уверенность в невозможности ирреального внезапно покидает его”.
Так начинается рассказ Теннесси Уильямса “Проклятье”. Перевод с английского сделан мной семнадцать лет назад, на вступительном экзамене в институт. Он был неожиданно засчитан – слова сочли неуклюжими, но смысл – точным. В том рассказе была еще кошка по имени Nichevo и пьяница, считавший себя богом. Рассказ “Проклятье” я за семнадцать лет ни разу не перечитала и уж точно никогда не вспоминала свои юношеские переводческие потуги. Никогда, вплоть до нежного апрельского воскресенья 2009 года, которое на моей холодной родине принято называть Вербным, у латинян – Dominica in Palmis de Passione Domini, а в стране Черногории – “Цветы”. В середине апреля цветов здесь действительно уже много – белые, желтые и фиолетовые звездочки, словно пайетки, нашиты на зеленую ткань травы. На лимонном дереве висят золотые плоды, золотое солнце согревает серые камни, черепичную терракоту и заставляет сиять бесконечную гладь голубого озера, опоясанного горами. Голубые вода и воздух, прошитые золотыми нитями солнца, со всех сторон света и тьмы окружают остров и монастырь – один из самых древних на Балканах. Строго говоря, сохранился лишь храм – церковь Успения Пресвятой Богородицы XV века. В полу церкви – могильные камни, надгробия Црноевичей – династии, основавшей Черногорию. Между розетками и крестами стершиеся кириллические буквы “Сия плита деспота Степана… госпожи Мары”. На стенах фрески на тему Успения – изумительной красоты и сохранности. В алтарной стене, над окошком – Богородица, похожая на северные русские иконы. Тот же темный лик и темный взгляд застывших глаз, словно поднявшихся из тайных вод жизни и смерти. То ли от Ее взгляда, то ли от холода становится неуютно, и я выбираюсь из церкви на солнышко – к каменной колокольне, кельям и трапезной – веранде с длинным деревянным столом. Вокруг по-прежнему ни звука – кроме плеска уток и жужжания осы. Тишина сливается со временем или скорее с его отсутствием. Я не знаю, сколько мне предстоит просидеть здесь – пока обитатели монастыря не вернутся. Я не знаю, как они меня встретят. Я чувствую себя как девочка из сказки, которая без спроса взяла лодку и переплыла на тот берег, где стоял белый домик с красной крышей, и там с любопытной девочкой сделали много чего.
– Так что же ты чувствуешь?.. – продолжает прерванный час назад разговор мой спутник.
– Ничего, – вру я и осторожно беру на руки тяжелого черного зверя, неправдоподобных размеров котяру с нагретой солнцем шерстью и зелеными, как бутылочное стекло, глазами. Глаза смотрят на меня с величайшим безразличием.
– Ничего, – тихо повторяю я, грея ладони о теплую меховую спину. – Nichevo.
В жизни человека бывают моменты, когда человеку хочется блевать. Бояться этого естественного рефлекса не надо – бояться надо, когда выворачивать нутро от отвращения ко всему сущему хочется непрерывно месяцев двадцать. Недуг обременителен, ибо, как говорится, it makes your life[7]. Когда вся прописанная в таких случаях нехитрая медицина – секс, драгз, рок-н-ролл – перестает работать, вы оказываетесь один на один с собой перед зеркалом. Вы вглядываетесь в свое глупое отражение и пытаетесь понять – кто там? У кого в руках был какой-никакой божий дар чувствовать и понимать живую жизнь, заставлять плакать и смеяться разных человеков? Почему это отобрали, а вместо по венам и артериям пустили яд, медленную убийственную химию, называемую “действительность”? Мерзостная химоза выжгла почти все внутренности, но почему-то оставила нервы, и на эти нервы ужасно действует все. Сидя в красивом ресторане, терзая булку, вы мысленно кричите: “О, смердящий город, я выжгла бы тебя напалмом со всей твоей ложью, уродством и блядством!” Нервный импульс переходит в спазмы, но блевать неприлично. Надо есть салат и обсуждать кризис.
