– Потому что это не болезнь, – сказал Эдуард Андреевич. – И вы тоже должны научиться так думать. Ксеноэнцефалит был болезнью давным-давно, а теперь мы с червем едины и просто проходим новый цикл нашего развития.
– Да, – сказал я. – Это очень вдохновляет.
Эдуард Андреевич сказал:
– Спасибо вам, Жданов, за обратную связь.
Мне вдруг снова показалось, что ему грустно. Но этого было почти не видно. Только что-то чуть-чуть мелькнуло и быстро пропало в его взгляде.
Эдуард Андреевич сказал, что процедуру мы будем проходить по очереди, чтобы друг друга не смущать.
– Надо будет раздеваться? – спросил Андрюша.
– Нет, – сказал Эдуард Андреевич. – Сейчас уже ни для чего не надо раздеваться.
Потом он засмеялся, понял, что сказал глупость, махнул рукой.
– Всё, товарищи, сами решайте, кто первый.
– Я первый!
– Хорошо, Жданов.
Я вошел в процедурную, сел на белую кушетку, посмотрел на экран.
– А я снова увижу картинки?
– Нет, – сказал Эдуард Андреевич. – Сегодня не увидишь. Но, когда мы снова будем исследовать твой мозг, изменения, которые будут в нем происходить, ты посмотришь их еще.
– Почему вам грустно? – спросил я неожиданно для себя. Волнение мое, должно быть, стало чрезмерным. Мне вовсе не свойственно задавать взрослым такие личные вопросы.
– Потому что я не ожидал, – сказал Эдуард Андреевич, – что это будут дети. Хотя это очень логично. И правильно. Но все-таки.
– Вы сомневаетесь? – спросил я.
– Ничуть, – сказал он. – Ни в чем не сомневаюсь, Жданов, но грущу. Мы не всегда можем контролировать свои чувства. Но мы должны уметь продолжать делать свою работу.
– Мне кажется, это очень верная мысль.
– Спасибо, Жданов.
Он защелкнул браслет у меня на руке и сказал:
– Надо бы тебя зафиксировать. Вдруг упадешь.
– А почему я упаду?
Эдуард Андреевич, насвистывая, принялся расправлять ремни, снизу пристегнутые к кушетке.
– Скажите мне, я не трус.
– Можно потерять сознание, – сказал Эдуард Андреевич. – Но не бойся, я контролирую твое состояние. Если что-то пойдет не так, я остановлю процедуру.
Я сказал:
– Все пройдет хорошо, я уверен. Я буду себя замечательно вести.
Эдуард Андреевич, кажется, снова расстроился. Он сказал:
– Ты, Жданов, очень хорошо себя ведешь на постоянной основе. Жаль, что тут от тебя мало что зависит.
Да, конечно, в науке работать тяжело. Эдуард Андреевич привязал мне ремнями руки и ноги. Вполне удобно, подумал я, не кажется, будто что-то затечет.
Я сказал, что готов, Эдуард Андреевич кивнул, сел за стол, глянул на экран, где переливалось синим море.
– Тогда поехали, – сказал он.
Я смотрел на белый потолок, но от этого получалось только больше волнения. А волнение в данном случае вещь глупая и непродуктивная. Иногда волнение помогает более эффективно делать свою работу, показывать лучший результат.
В том же случае, когда ты не можешь ни на что повлиять, волнение только терзает тебя, и все. Затем, становясь менее уверенным, ты становишься и более восприимчивым к неудачам.
Надо всегда сохранять присутствие духа.
Так я решил.
Но так я решил за секунду до того, как браслет заработал.
Сначала меня будто бы прошило электрическим током, затылок сильно свело, а потом во лбу и ниже, до самого носа, стало больно до слез.
Я не имею в виду, что я заплакал из-за собственной слабости, я хорошо выдерживаю боль и никогда из-за нее не плачу.
Слезы потекли сами, и были они совершенно рефлекторные, потому что боль локализовалась в глазах, в голове. Мысли при этом оставались ясными. Я как будто был отделен от этой боли, словно кто-то разрезал меня на куски и часть бросил в кипяток, а часть оставил за этим наблюдать.
Странное сравнение, но именно такое пришло мне в голову.
Мне думалось тогда и о вещах, которые мог делать с собой Жорж (и все другие солдаты), о том, как кость, как будто раскрывшееся семечко с побегом, прорывает плоть.
Быть здоровым, во всяком случае относительно, это базовый опыт большинства людей. Контролировать свое тело.
А что значит, если ты можешь сделать со своим телом все, что угодно, и оно от этого разрушается?
Как ты себя ощущаешь, каким, как смотришь в зеркало?
У меня не было ответов на все эти вопросы, а они все всплывали в голове. Я думал обо всем как бы для того, чтобы сбежать от боли. Будто чем больше слов в минуту протечет в моей голове, тем скорее все закончится.
Боль, которую я испытывал, не была похожа ни на что из того, что прежде со мной случалось. Я даже не понимал, как именно я эту боль чувствую. Она будто шла из глубины моего черепа, но из книг я знал, что человек не испытывает болей в мозге. Ему можно даже делать операцию, и он ничего не почувствует.
Это не была острая боль или тупая, ее нельзя было охарактеризовать какими-то известными мне словами. Она охватывала все и ничем не объяснялась.
Как-то раз мы с ребятами играли в вопросы. Нужно было написать несколько вопросов на листочках, затем мы смешивали их в пакете, и каждый тянул тот вопрос, на который придется ответить.
Мне достался такой вопрос: кто здесь слабее тебя?
И я сказал: все здесь слабее меня.
