Однажды Вася как-то бросил соседке в сердцах глупую фразу, та запомнила, затем часто повторяла, но не по злобе, а оттого, что смешно. Да и на что обижаться, если Вася тут же нашёлся и исправился (вежливый же, воспитанный мальчик), «снизив пафос» обиды ласковыми стихами из одного журнала. Умел ведь. И знал когда. Инна на них запала, попросила записать.
Потом этими «проникновенными, лирическими строками» (главное на «калошах» не хихикать по-глупому), на экзамене по литературе всех педагогинь из гороно убила: ибо так вживалась, что казалось, будто Пастернак это про её жёсткие кудри и длинные, как у Соломеи, декадентские ресницы писал.
Всё-таки глупой Бендер не была. Как и все советские люди («вместе со всем прогрессивным человечеством»), она была наивной и легкомысленной. Верила в чудеса («гном, иди сюда!..») и в торжество справедливости – мир советского человека, подобно пятилетнему экономическому плану, по которому, от съезда КПСС и до съезда КПСС, жила страна, был рассчитан, упорядочен и детально объяснён. Композитор Островой и поэт Островский смогли запланировать (хотя бы и приблизительно) даже исполнение своих потенциальных песен. По крайней мере, в их несменяемом хите были слова:
Больше всего Инне нравилось исполнять «неформальные» песни Пугачёвой, но даже Васе и Лене она постоянно, как бы невзначай, пела Острового и Островского, которые словно бы паровозиком грамотного подхода должны были вывезти её будущую певческую карьеру. В этом совмещении несовместимого, зонгов с «Зеркала души» и продукции зубодробительных песенников, конфликта не возникало. Противоположные стороны жизни расцветают на разных этажах сознания, не встречаясь ни в голове, ни в сердце. Точно в разных агрегатных состояниях.
Инин недорисованный дедушка-бундовец говорил, что есть время для песен, а есть для молитв. Бендер часто повторяла эти слова «на автомате», хотя ни разу не видела, как он, бывший красноармеец с напрочь отбитой самоидентификацией, молится.
– Богову богово, медведю – берлогу, – с вызовом отвечала она беззащитному старику почему-то стихами, которые считала особенно проникновенными, а значит, цветаевскими. Впрочем, не зная о Марине Ивановне вообще ничего, кроме песен на её стихи, которые пела всё та же Пугачёва.
Инна пела, не моргая, коммунистические нетленки, но письмо написала именно Алле Борисовне, великой и могучей. Коротко рассказала о себе, попросила заступничества, как это принято в разговоре с феями или в молитве Богоматери. Адреса, разумеется, не знала. Два наиболее распространённых варианта («Москва, Кремль» или «Улица Академика Королёва, 12») разумно отвергла. У Бендер тоже есть собственное
На конверте она пишет – «Москва, Главпочтамт. До востребования», поскольку раз процедура называется «до востребования», значит, письмо обязательно востребуют. Ну, или, в худшем случае, будут мурыжить да мариновать до тех пор, пока Алла Борисовна его не запросит в свои драгоценные пальцы и не прочтёт своими выразительными глазами, которые так любит «весь советский народ».
Бендер сильно удивилась, когда пару месяцев спустя, после томительного ожидания вызова в столицу, Берта протянула ей помятый конверт с перечёркнутым адресом. Выглядело это как крест на мечте. Однако Инна не сдавалась и при каждом удобном случае, в комнате Лены или на школьных вечерах, на конкурсах пионерской самодеятельности и даже на областном радио, пела во весь голос.
– Песне ты не скажешь «до свиданья», песня не прощается с тобой…
Да, Инна была слегка простовата, совсем другое дело – заýчка Пушкарёва, цеплявшаяся к словам, требовавшая досконального отчёта обо всех подтекстах. Всё-то ей казалось, что её лишают, причём сознательно, самого главного, которое прячут при первой же возможности. Но почему и для чего её лишают этого «главного», Лена никогда бы не объяснила.
Девичья мнительность, замешенная на стремлении пострадать и переменчивая, как вода, впрочем, сменилась полным приятием соседа после одного случая – пытки откровенностью, тогда казавшейся Васе последней. Предельной.
