Допустим, Тургояк не сделала домашку, попросила списать, Пушкарёва замешкалась. Или на большой перемене Маруся рассчитывала обсудить с Леной вопросы внешней и внутренней политики («…не нужен нам берег турецкий, и Африка нам не нужна…»), но не смогла её найти, поскольку подруга отошла в библиотеку или же общалась с Инной возле стенда «Наши медалисты», а Тургояк увидела этот заговор и топнула по линолеуму пухленькой (ох уж эта широкая кость!) ножкой. Это же никогда не поймёшь со стороны, что там на самом деле между людьми происходит. Особенно если отношения настоящие и, значит, запутанные. Нервные, неровные.
Как бы оно ни было, в школу шли подругами, а возвращались уже порознь (благо идти – всего ничего, метров двести, не больше), как сказал бы физик: в ином агрегатном состоянии.
А дальше включается отсутствие «доброй воли», мол, почему это я должна первая сделать шаг навстречу?
С другой стороны, интересно же посмотреть, что будет дальше, куда ситуация вырулит и как «противная сторона» себя поведёт, выказав гниль нутрянки, тщательно скрываемой до поры до времени. Хороший повод испытать родных, тем более что пионерская дружина едва ли не каждом пионерском слёте уточняла, откликаясь на постоянно усложняющуюся международную обстановку: «С кем бы ты пошёл в разведку?»
Тургояк затаилась, на время ушла на дно, а Пушкарёва, пожав плечами, отвлеклась на текущие дела да на Инну с Васей, по сути ведь ничем особенно не пожертвовав – де, если не хочешь со мной дружить, то и не надо.
Тут, между прочим, проявилась ещё одна её коренная черта – соответствовать ситуации, принимать как единственно возможную. Тактиком она была искушённым, а вот в стратегии, подобно большинству девочек, плавала. Никакой это, впрочем, не фатализм и не приятие судьбы (хотя кто его знает), но, скорее, отсутствие механизмов, способных сопротивляться обстоятельствам, перепрыгивать «с неба на небо». Увязнув в контексте, тут уже и всей птичке пропасть.
Странно, конечно, позволять судьбе волочь себя мордой об землю, однако не каждому, оказывается, дано умение сгруппироваться, для того, чтобы оседлать волну обстоятельств, а не сопротивляться стихиям, сводящим на нет ход персонального сюжета. Так и в истории с Тургояк, Лене проще было замкнуться внутри предложенной конфигурации отношений, чем выяснять первопричины конфликта.
Тем более что внешне мало что изменилось. Одноклассники и мамы оказались не в курсе разлада, внешне совершенно незримого. К тому же (вдруг прижмут обстоятельства) всегда можно включить режим лёгкой рассеянности, объясняющей незамечание подруги, настойчиво подкидывающей вражду.
Против кого дружим?
Вечерами Пушкарёва как ни в чём не бывало продолжала заседать на «крыше мира» с Инной и Васей, деливших с ней отрыв от реальности. После ссоры с Тургояк (Инна и Вася во всём поддержали подругу, так что бойкот вышел всеобщим) отчуждение от того, что за дверью, стало ещё ощутимей, а стены толще, поскольку внутри первого подъезда перерубили важный коммуникативный канал, связывающий всех со всеми. И дети ощущали это особенно остро. Иногда заединство троих превращалось едва ли не в секту.
– А скажите, ведь здорово мы тут все без Тургояк дружим?
Фраза, однажды сказанная Бендер, доплелась до Маруси, она даже ею злоупотребляла потом. А когда они с Васей поженились (чего ему тогда и в голову бы не пришло), стала у них чем-то вроде сигнала к примирению. Фундаментом птичьего языка.
Главное в этой случайной обмолвке – обозначение общности в конкретном месте, вот это «мы тут все», поскольку нам свойственно присутствующих автоматически записывать в «хороших людей». Сколько раз замечал: плохие – это отсутствующие другие, которых нет рядом, а те, кто вокруг, вызывают в основном приятные чувства (впрочем, с возрастом это быстро проходит) и «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». Нам свойственно ассоциировать себя со своим окружением, поэтому злодеи почти всегда остаются за кадром, даже если кадровый состав подвижен.
Им же всем незадолго до этого телефоны провели (ещё один шажок в сторону всеобщей сытости, обеспеченности и беспроблемного коммунизма), шестизначные номера, точно специально, отличались друг от дружки на одну или две цифры – у кого-то крайние, у кого-то срединные. Несмотря на то что Инна, как известно, в соседнем, втором подъезде жила, но по телефонным цифрам идеально в первый подъезд вписывалась.
Телефон им, разумеется, поставили из-за деда Савелия, ветерана и льготника, хотя номер оказался сдвоенным с придурочной Орловой, постоянно скандалившей, если номер был слишком долго, по её понятиям, занят, но зато – свой, с приятной симметрией чётных цифр на конце[10].
