Рин подобрал ее, когда она отбивала босиком чечетку, зимой, у дверей продуктового магазина. Абсолютный бомж с виду — похлеще Маленького Человека, она вдобавок за время бродяжничества подсела на наркотики. Расплачивалась за дозу телом, или выпрашивая мелочь у прохожих. Не знаю, что умудрился рассмотреть в ней брат, но он притащил ее в дом, отмыл, накормил, приодел. С иглы, правда, снимать не спешил. Но героин отныне покупал ей сам, и только чистый и качественный. Помню, узнав об этом, я возмутилась до глубины души. На мою гневную отповедь Рин отрезал:
— Отвянь, Рэна, ты ничего не понимаешь. Для нее героин — не то, что было бы для тебя или Снеша. Не уход из этого мира, а наоборот — якорь, то, что дает возможность зацепиться. Герыч и я — это все, что держит ее здесь.
Як-ки была некрасивой: маленькие, как у медвежонка, глаза, приплюснутый нос, толстые губы. Лоб и брови закрывали прямые соломенные волосы. Тело было крупным и бесформенным, хотя и без лишнего веса. Только кисти рук выделялись и казались принадлежащими другому человеку: узкие, идеальной формы, они порхали у лица, когда она пыталась говорить, описывая плавные круги в такт неуклюжим словам.
Поначалу я боялась ее: шизофреничка и наркоманка, вдвое крупнее меня — подобное существо вполне может вызывать опасения. Но стоило один раз поговорить, и страх бесследно исчез. Як-ки невозможно было не полюбить. Она была одинаково ласкова со всеми, не замечала насмешек, имела полный иммунитет к подколкам и грубости. Она никогда ничего не просила, не истерила, не липла с разговорами. Окружающих считала чуть ли не полубогами — за способность излагать свои мысли логично и стройно. Сама она лишилась этого дара в результате аварии. «У меня здесь и здесь, — она показывала на лоб и виски, — муравьи бегают. Они мешают. Из-за них я быстро устаю понимать».
Ее прозвище возникло само собой и не несло в себе какой-либо смысловой нагрузки. «Я Кира, — объявила она Рину при первом знакомстве и повторила для верности: — Я Кира, Кира». «Какая из тебя Кира? — не согласился он. — Як-ки — так будет вернее».
Як-ки была похожа на туземку с каких-нибудь южных островов. И внешне (покрасить в черный волосы и завить — впечатление полное), и внутренне. Детская наивность плюс отсутствие общепринятых социальных норм и какой-либо прагматичности. Она боялась компьютера, не пользовалась мобильником. Когда Снеш попытался научить ее выходить в Интернет, она нажимала на кнопки с таким ужасом, словно то были оголенные провода под током.
Ханаан Ли первое время не могла без стонов ужаса смотреть на неухоженные волосы, торчавшие во все стороны, словно встрепанные перья. Она не раз предлагала ее подстричь, но при виде лязгающих ножниц Як-ки убегала, словно испуганная девочка от убийцы. Ей было жалко лишаться волос: ведь они живые — потому что растут. Все равно что трава, цветы или водоросли.
Взамен поврежденного логического мышления у нее было сильно развито пресловутое шестое чувство. Як-ки интуитивно угадывала, как нужно вести себя с тем или иным членом нашей компании. С Хаанан Ли была терпелива и податлива, неустанно выражала восхищение ее красотой и чувством стиля. Со мной часто смеялась, как маленькая девочка, вызывая у моего сильного, но нереализованного материнского инстинкта спазмы болезненной нежности. С Маленьким Человеком молчала — разобраться в хитроумных извивах его философской мысли Як-ки было не под силу, но ему и не требовалось понимания, лишь бы прилежно слушали. Именно ей наш странник чаще всего читал свои стихи. Снеш относился к ней с теплотой, мало свойственной его натуре: зачастую она одна могла успокоить его истерики и нервные выплески — просто погладив по голове или подув в ухо.
Что касается Рина, то Як-ки растворялась в нем. Переставала быть собой, определенной и оформленной, обретала невесомость и прозрачность — казалось, можно разглядеть предметы за ее спиной. Наверное, то было пресловутое самадхи. И Рин, надо сказать, бывал с ней чаще, чем с остальными. Ей одной позволял порой спать рядом с собой на водяном ложе. Вряд ли они занимались любовью (впрочем, наверняка сказать не могу), вероятнее всего, она отгоняла от него дурные сны и видения, наполняла покоем.
Любовь Як-ки к моему брату не ограничивалась ничем, была настолько безбрежна, что порой, заглядывая в ее глаза, я недоумевала: как столь большое помещается в столь малом? Ревности она не знала, как не знала чувственной страсти. Ей не требовалось обладания для ощущения счастья. «Когда он рядом — я большая. Наша Земля меньше. Все помещается тут, — она касалась груди. — А когда его нет, он все равно рядом. Вот здесь, — показывала на макушку, — и мне тоже хорошо…»
