Голоса, из-за которых Як-ки столько времени провела в психушке, ничего не приказывали, не называли себя ангелами или бесами: шептали волшебные истории. Она пыталась передать их нам, но не хватало ни слов, ни жестов. Внимая захлебывающемуся светлому лепету, я порой ловила себя на мысли, что тоже не прочь обрести подобного рода безумие — правда, с сохранением мыслительных способностей.
Один-два раза в месяц случалось иное. Сознание покидало тело, и на его место вселялось нечто чуждое. И это были уже не сказочки добрых духов. Як-ки переставала быть собой. Как утверждал Рин, то были не души умерших или еще не родившихся людей, но существа нечеловеческой природы.
Их было трое. Первый, точнее, первая — называла себя Ругрой и отличалась злобой и буйством. Вселяясь в Як-ки, она ругалась, выла, расцарапывала ей лицо и плечи ногтями — так что приходилось привязывать тело к кровати (что было непросто, так как силы девушки удесятерялись) и вводить снотворное.
Вторая, Нигги, была спокойнее, но зато исходила неистовой чувственностью. Лицо Як-ки становилось манящим, почти красивым, жесты и голос источали негу. Устоять было невозможно, и находящиеся рядом случайные знакомые мужского пола откровенно оживлялись и недвусмысленно старались с ней уединиться. Рин поначалу пытался изолировать Нигги, запирая в комнате, но, когда она вылезла в окно и убежала в ночь, сменил тактику. Он поручил беспомощное тело Як-ки заботам Ханаан Ли. Нигги отчего-то смертельно боялась нашу диву и после получаса пребывания с ней в закрытом помещении (Ли при этом громогласно читала «Илиаду» или «Божественную комедию») покидала временно арендованное жилище.
Что представляла из себя третья, Кайлин, никто из нас не знал: с ее приходом Рин сразу же уводил Як-ки и запирался с ней, не отвечая на стук в дверь. При этом заводил громкую музыку, непременно классическую — Бетховена или Шнитке. Расспрашивать было бесполезно. Всем своим существом я чувствовала, что за дверью происходит нечто феноменальное, но вот что?.. Я умирала от любопытства. Як-ки же, возвращаясь в себя, ничего не помнила и утолить мое любопытство не могла.
Ее влияние на творчество Рина было несомненным, но неуловимым. Не знаю ни одного полотна, на котором были бы явно запечатлены те или иные ее черты, но сама душа Як-ки, зыбкая и неповторимая, словно вплеталась в сюжеты и образы, в игру света и теней, в общую атмосферу картин.
«Мой путь — солнечный луч. На хвосте котенка. На цветке репейника. На Твоей щеке… Мой путь — дуновение ветра… освежающего… Твою… макушку».
Рин пользовался определенного рода известностью и даже славой. То ли как некий эзотерический учитель, то ли как сумасшедший гений. Его общества и, соответственно, посещений нашего дома жаждали многие. Брат же не мог обходиться без новых людей, большинство из которых после непродолжительного общения едко высмеивал и прогонял.
Рин периодически устраивал вечеринки. Участники подбирались не в зависимости от степени известности, но достаточно хаотично. Попадались забавные персонажи. К примеру, Некто в Цилиндре — весь вечер читавший наизусть Бхагаватгиту. Заткнуть его оказалось невозможно, и после часа громогласных распевов на санскрите у всех разболелись уши и головы, один Рин посмеивался, наслаждаясь общими муками. Но и он наконец не выдержал и ко всеобщей радости выпроводил нудного субъекта за дверь. Или Дама в Повязке (черной, набедренной, на голое тело) с ручным леопардом на цепи, который чуть не порвал на кусочки некстати попытавшегося угостить его пирожным Маленького Человека. Иногда, впрочем, приходили действительно яркие и талантливые люди, и они расцвечивали собой подобные вечера.
Но настоящие чудеса и волшебности происходили не при гостях. Только нам пятерым — мне и квартету, позволялось соприкасаться с этим. Даже мимолетным возлюбленным, которые слетались к нему, как мотыльки на костер, не открывал Рин своих таинств. Хотя многие из них отмечали, какие необычные у него глаза: подобных не бывает ни у зверя, ни у человека.
Уже через месяц после возвращения английская жизнь отодвинулась вдаль, превратилась в малозначимое воспоминание. Я быстро привыкла к новому Рину, к преображенному дому, к безумному и хаотичному существованию нашей маленькой общины. И хотя не отличалась особыми дарами, в отличие от остальных, ощущала свою полезность, поскольку оказалась единственной, кто предпринимал хоть какие-то усилия по налаживанию быта. Не знаю, как и чем они питались до этого, но с моим приездом кухонные обязанности стали исключительно моей прерогативой. Иногда вызывалась помогать Як-ки, но от ее вмешательства вреда выходило больше, чем пользы, и под благовидными предлогами я старалась от нее отделаться.
