— Хорошо, — Вячеслав кивнул. — Мой… этот старик — был болен, давно болен. Саркома… то есть рак печени четвертой степени. Последние дни и часы были наполнены трансцен… жутким ужасом и нестерпимыми муками. На свою беду он был атеистом и потомственным коммунистом, а таким умирать особенно тяжело. От боли спасали только сильные наркотики, но родственники на них экономили, а дешевые обезболивающие не помогали. Он ненавидел родных — жену и детей — за то, что они здоровы. И за то, что как ни молил, ни упрашивал — не мог уговорить сделать эвтаназию. То есть усыпление, умертвление без боли. (Их можно понять — за это в нашей гуманной стране судят.) И еще ему казалось, что все его бросили. Страшно умирать в ненависти. Еще страшнее, когда ни во что не веришь — ни в бессмертие души, ни в реинкарнацию… то есть в то, что душа переходит из одного тела в другое. Он страстно хотел оборвать мучительное существование, и в то же время безумно боялся смерти. Небытия. Сопротивлялся ей изо всех сил. В самом конце было совсем плохо. Последними словами было проклятие близким. К счастью, они не слышали — рядом в тот момент никого не оказалось. Была глубокая ночь, три или четыре часа. Он агонизировал — то есть дергался, долго. Никакого катарсиса… никакого просвета. И пресловутого света в конце тоннеля тоже не было. Полный кромешный мрак.
— Вот как? — Рин был разочарован. — Неужели один негатив, и ничего полезного для себя ты вынести не сумел?
— Вынес, отчего же. Понял, что не хочу так умирать и сделаю все возможное, чтобы этого не случилось. Ты был прав: этот опыт в разы сильнее всех предыдущих. Мне не передать словами всего, даже умными и сложными. Спасибо тебе, Рин. Но повторения мне бы не хотелось.
— Разве я повторялся когда-нибудь? Спасибо и тебе. Но перепугался ты зря — подобного с тобой не случится. У Маленького Человека своя судьба, у старика своя.
— Я знаю, но это в теории. Ты заставил меня бояться того, к чему раньше я относился со спокойным любопытством.
— Так бойся! — Брат пожал плечами. — Но знай меру. Смерть — таинство. Для каждого оно свое, и далеко не для всех оборачивается таким кошмаром, что довелось пережить несчастному старику и рикошетом — тебе. По-настоящему у тебя будет не так. Ведь ты не атеист, верно? И не потомственный коммунист.
— И если будешь умирать в кругу близких — то бишь нас, долго просить об эвтаназии не придется! — бодро пообещал Снешарис.
— Истину глаголешь, — с улыбкой похвалил его Рин.
Следующей была очередь Як-ки. Она вызвалась сама, не дожидаясь решения брата.
Меня удивил ее выбор: молодая женщина со следами насилия — синяки и ссадины по всему телу, резаные раны на груди и животе.
Процесс пошел намного легче: ни дрожи, ни паники, ни обморока.
И Рин, казалось, напрягался не в пример меньше.
— Я помогла ей, — заявила Як-ки, лишь только брат убрал ладони и отступил. — Ей было больно. Страшно. Тот мужчина — он бил ее. Он был муж. Ревновал. Потом ударил ножом. Еще и еще. Очень страшно. Но я говорила с ней. Успокаивала. И ей полегчало. Она перестала кричать. Я потом проводила ее, чуть-чуть. Далеко было нельзя — ты запретил. Хотя мне хотелось… — Она рассказывала, не сводя глаз с Рина и обезоруживающе улыбаясь.
Брат рассмеялся.
— Нет, ты точно уникум! Ну, и как было там — куда ты ее проводила?
— Как сказать? Слов нет. Это как сказки, что я слушаю. Не смогу…
После ее сбивчивого, но достаточно позитивного отчета все немножко взбодрились. Даже я готова была перестать считать это действо глумлением над самым сокровенным — человеческой кончиной.
У Ханаан Ли тоже прошло без больших потрясений. Она выбирала долго, останавливаясь возле каждого тела и вопросительно поглядывая на Рина. Он слегка кивнул, когда она застыла рядом со стариком — вроде того, что был у Маленького Человека, но постарше.
В чувство, по завершению опыта, нашу блистательную инопланетянку приводить не пришлось: нервы оказались крепкими и хватило двух минут для восстановления ровного дыхания.
Доверившись брату, Ли не прогадала: умер ее подопечный не от рака, а от инфаркта. Ее поразил не сам момент смерти, а факт пребывания в дряхлом, разваливающемся на части теле.
— Он был настолько затоплен маразмом, что даже не осознавал происходящего. Только вдруг стало очень больно в груди. Но у него и без того всё, понимаете, всё! — болело. Руки и ноги жутко скрюченные — он как раз посмотрел на пальцы рук, перед тем как отойти. Нет, старость — это отвратительно. Проклинаю и презираю тебя, старость, за то, что ты делаешь с человеком!
— Не хай болезнь, которой сама когда-нибудь непременно заразишься, — хмыкнул Снеш.
— Ну уж, нет! Полтинник — мой предел.
— Не все так плохо относятся к старости, — нравоучительно заметила я. — Английская писательница Бови считала, что если молодость, подобно жаворонку, имеет свои песни, то и старость, как соловьи, должна иметь свои вечерние песни.
— Вечерние песни старости! «Куда, куда я дел вставную челюсть?..» — провыл Снешарис.
