Была весна, ранняя — то несимпатичное время, когда снег, вода и грязь смешиваются в одну хлюпающую под ногами массу и вроде должно быть по-весеннему радостно, но на самом деле наоборот: погода, авитаминоз и усталость от серенькой жизни нагоняют уныние.
И в классе в тот день было на редкость уныло.
Я сидела за своим столом, третьим у стены, и боролось со сном. (Описываю свое состояние, дабы свалить на него вину за собственную неуклюжесть, но на самом деле и в лучшие времена не отличалась особой грациозностью.) Меня вызвали к доске, и по пути к ней я умудрилась задеть бедром угол стола, за которым "модель" класса Аллочка демонстративно красила ногти. Все вышло по наихудшему сценарию: ярко-малиновый лак выплеснулся с кисточки и забрызгал новенькую кофточку "от Гуччи" (то, что изделие именно "от Гуччи", она успела протрещать всем и каждому).
— Корова толстозадая! — Аллочка зашипела от злости. — Возместишь мне ущерб!
— Нечаева, что это за выражения? Выйди вон из класса! — оживился всегда меланхоличный и сонный историк.
— Но, Вадим Борисович, посмотрите, что она сделала с моей одеждой! — "Модель" выпятила грудь, на которой алели капельки лака.
— Выйди, я сказал! Заодно докрасишь свои ногти в более пригодном для этого месте.
— Ну и ладно!
Аллочка выскочила за дверь, искрясь от злобы. Проходя мимо меня, она успела шепнуть:
— Ну, ты за это поплатишься!..
В нашем классе, как во всех классах всех на свете школ, были свои лидеры и свои изгои. Я не относилась ни к первым, ни ко вторым — так, незаметный середнячок. Перед контрольными со мной начинали активно дружить — списывать я давала беспрекословно, а вот на дни рождения приглашали через раз, через два.
Сейчас я почувствовала, что отношение ко мне может измениться — и не в лучшую сторону. Вот ведь угораздило вляпаться!..
Естественно, после уроков меня ждали. На школьном крыльце покуривали три девчонки, во главе с потерпевшей Аллочкой, и два парня из ее свиты. Я заметила их, едва выглянув за дверь — и тут же шагнула обратно, так что пятерка мстителей не успела меня увидеть. Вжавшись в закуток между двумя дверями, жадно слушала их диалог:
— А может, ну ее, а? — голос одной из Алкиных подружек. — Она же сестра Рината, могут быть проблемы.
— Да ну, какие проблемы? — уверенно возразила "модель". — Всем известно, что Ринату на нее наплевать. Ему вообще на всех наплевать — оттого он так крут! У меня соседка в одном с ним классе, так она рассказывала, что он ее стыдится, Ирку. Вы хоть раз видели, чтобы он в школе к ней подошел? Я — ни разу. А знаете, отчего она по жизни такая затюканная? Ринат над ней дома издевается по-всякому: дразнит, разыгрывает. Так что, если мы ее немножко проучим, он нам только спасибо скажет!
— И все равно стремно как-то…
— Да ты, Дашка, всегда трусихой была. Можешь катиться отсюда колобком, к папочке с мамочкой, пока штанишки не намочила!..
Мое пугливое вслушивание прервал охранник:
— Что ты торчишь в дверях, девочка? Дуй домой! И другим путь не задерживай.
Он подтолкнул меня в спину, и я вылетела на злосчастное крыльцо.
Надо сказать, к тому времени меня уже не встречал после занятий шофер на мерсе — я вытребовала право возвращаться домой самостоятельно. Благо, наша последняя школа находилась в пятистах метрах от дома. В тот день я впервые пожалела о проявленной самостоятельности.
Домой я вернулась на час позже, и настроение было на уровне минус сто. Нет, ничего ужасного со мной не сделали: не избили и не искалечили — так, попугали. Сорвали вязаную шапочку и извозили в грязи. Проорали несколько похабных частушек, прыгая вокруг, как павианы. Под злорадное улюлюканье вывели на лбу той самой кисточкой с тем самым лаком матерное слово (этим занималась по праву потерпевшей Аллочка, а остальные дружно инструктировали). Ее подначивали расписать и мое новенькое пальто — взамен испорченной кофточки, но она не решилась, видимо, опасаясь возможных разборок с моими родителями.
И хотя кости мои остались целы и я не получила ни одной оплеухи — было на редкость тошно. От мысли, что завтра придется тащиться в школу и вновь встречаться с торжествующими истязателями — не хотелось жить.
Подходя к нашему дому, в надвинутой до бровей грязной шапочке, я увидела Рина, сидевшего на подоконнике моей комнаты. Он свистнул и помахал рукой. Я втянула голову в плечи: вот уж с кем мне совсем не хотелось видеться! Разве не популярность моего брата виной моих несчастий и унижений?
Хотелось одного — прошмыгнуть незамеченной в свою норку, стереть ацетоном грязное слово на лбу и забраться, прямо в одежде, под одеяло. И скулить, скулить о несправедливости мироздания — пока не полегчает. Поэтому поднималась я с твердым намерением выставить Рина за пределы своей территории и от души предаться унынию.
В комнате было очень холодно — что естественно при распахнутом настежь окне. При моем появлении брат обернулся с самым жизнерадостным выражением физиономии.
