Был хмурый ноябрьский день — из тех, когда небо серое и деревья тоже, а грязь под ногами чавкает, и до снега еще далеко. Но мне казалось, что светит солнце и вовсю заливаются птицы. Мы играли в города и в животных. И в смешную игру "кто на что похож". Мама загадала Рина, а мы с папой должны были отгадать, задавая вопросы: на какое животное он похож? На какой напиток? На какого сказочного героя?.. Я отгадала первая, завопив: "Ри-и-ин! Братик!", когда мама сказала, что из сказочных героев он смахивает на Конька-горбунка.
Потом папа пересказывал в лицах мифы Древней Греции и Скандинавии. Когда он рычал за Циклопа, лаял за Цербера и клацал зубами за волка Фернира, мы с мамой сгибались и катались от хохота. У меня даже разнылся живот и заболели челюсти.
Утомившись, мы плюхнулись на лавочку у пруда. Я сидела посередине и кидала куски булки плавающим уткам и селезням. Мама и папа переглядывались над моей головой. Они так смотрели друг на друга! Старались коснуться невзначай то рукава, то щеки. Настоящие папа и мама никогда так не делали. Они разговаривали между собой негромко и вежливо — если рядом были мы, дети, или прислуга, или гости, но порой из их комнат доносились слова на повышенных тонах. Мамин голос становился похожим на визг кофемолки, а папин — на рычание машинки для стрижки газона. Но главное: никогда обращенные друг на друга глаза не светилась…
Меня так поразил этот момент, что я сумела сформулировать внятный вопрос.
— Понимаешь, Иришка-мартышка… — Мама убрала прядь, выбившуюся у меня из-под шапочки. Она немного нервничала. Папа кашлянул, приготовившись заговорить, но она предупреждающе подняла руку. — Мы всего лишь тени, и не можем влиять на решения и поступки своих хозяев. Хотя порой хочется. Думаю, Ларисе и Константину не следовало жениться, связывать свои судьбы и, тем более, заводить детей. Нет, в самом начале у них было что-то вроде взаимной симпатии и даже влюбленности. Но это быстро прошло: даже ты не успела родиться. Они живут вместе, потому что так удобнее: не надо делить имущество, втягиваться в судебные процессы. Но они давно чужие люди, хотя и скрывают это, изображая на людях счастливый брак.
— А у нас наоборот, Иришка-симпатишка, славная малышка. Мы очень любим друг друга. Хотя поначалу не питали сильных чувств. Присматривались, привыкали, узнавали, — папа говорил со мной доверительно, как со взрослой, и это очень подкупало. — А как узнали — поняли, что жить друг без дружки уже не сможем.
— Но мы зависим от своих хозяев, — вздохнула мама. — А они редко теперь бывают вместе наедине. Поэтому и мы с папой видимся очень редко. И так радуемся этим встречам!..
Они снова переглянулись. Глаза мамы были полны грусти и нежности.
— Бедные вы, бедные!.. — Я взяла ее тонкие прохладные пальцы и скрестила с папиными, большими и жестковатыми — на своих коленях.
Мы молчали, все трое. Папа напевал под нос что-то пиратское. Мне было немыслимо хорошо.
— Я хочу, чтобы так было всегда.
Мама поцеловала меня в висок, а папа горячо и крепко пожал ладошку.
Они ничего не ответили на мои слова, и тревога закралась в сердце. С каждой минутой она усиливалась, и я уже не могла беспечно отвечать на их шутки, смеяться и озорничать.
Почувствовав перемену в моем настроении, они тоже притихли. В сгустившихся сумерках мы вернулись домой.
Переступив порог своей комнаты, я уже не могла сдерживаться. Слезы подступили к глазам.
— Вы никак-никак не сможете со мной остаться?..
— Нет, родная, — папа поднял меня на руки и стал тихонько покачивать, как совсем маленькую. — Нам бы очень хотелось этого, но не мы придумали законы нашего мира, и не нам их нарушать. Мы уйдем, когда ты заснешь.
— Значит, сегодня я не буду спать, и завтра тоже, и послезавтра. Никогда больше не буду!
— Маленькие девочки должны спать, — мама смотрела на меня так любяще и так грустно, что разрывалось сердце. — Если долго не спать, можно сойти с ума.
Лицо ее туманилось и расплывалось: глаза в линзах слез видели все хуже
— Пусть я сойду с ума, пусть, пусть! Зачем мне ум, если вас у меня не будет?..
Папа осторожно опустил меня на кровать.
— Ум тебе еще пригодится. Маленькие девочки вырастают…
Он не договорил, потому что в комнату без стука вошел Рин.
— Почему самое твое любимое занятие — сидеть и реветь? — резко спросил он, даже не покосившись на маму и папу.
— Ты можешь сделать так, чтобы они остались?
— Он не может, — ответила за брата мама. — Это даже ему не под силу.
— А вас не спрашивают! — Рин говорил очень зло, и я опешила. Нет, он никогда не отличался изысканной вежливостью, но хамить просто так людям, которые не сделали ему ничего плохого? Да еще таким родным, таким замечательным… — Зачем вы показали ей, как бывает в нормальных семьях, где родители любят детей? Неужели не могли притвориться — сыграть равнодушных или злых? Ведь она теперь зачахнет с тоски.
