Убирать за собой, в силу сложного и хрупкого устройства натур, квартет также был органически неспособен. Порой Рину надоедал свинарник, царящий в доме, и начиналась яростная, но недолгая борьба за чистоту. Пребывая в роли стороннего наблюдателя, он умудрялся устроить из этого действа шоу. Мог, к примеру, привлечь в качестве помощников парочку оживших героев своих картин. К положительным результатам это, как правило, не приводило, и потери оказывались существеннее приобретений: не так-то легко мыть пол на пару со зверем Шша — с одной конечностью и лопатообразным языком, которым он прилежно скреб и обильно слюнявил паркет, а легкие дожки не столько вытирали пыль, сколько играли и гонялись за отдельными пылинками. Порой брат пытался решить проблему еще радикальнее: по примеру Геракла устраивал небольшой потоп или мини-смерч. Казалось, ему доставляло истинное наслаждение крушить и гробить то, во что наши родители вкладывали столько лет столько денег.
Единственным четко обозначенным маяком каждого дня был поздний вечер. Если не предполагалось вечеринки, вся компания собиралась в холле или гостиной. Правда, Рин не всегда присутствовал — у него имелись увлечения и вне дома. В таких случаях мы просто болтали или играли.
Чудесности, питаемые его волей и нашими желаниями, творились, конечно, не каждый день. Обычно Рин предупреждал с утра, что в конце дня ожидается нечто, наполняя нас радостным возбуждением и нетерпением. Если у Снежи в этот вечер планировалась работа — свадьба, презентация — он отменял ее, не задумываясь, даже рискуя потерять постоянных клиентов.
Рин не часто позволял оживать героям своих полотен, хранящихся в подвале. Это всегда происходило в моем присутствии, с моей незримой помощью. Но порой я спускалась вниз одна — что не было запрещено.
Брат писал предельно натуралистично: объемно и выпукло, с тщательной прорисовкой деталей. "Я должен дать им жизнеспособную форму, чтобы потом наделить существованием. Не могу допустить, чтобы по моему дому бродил черный квадрат или женщина, распадающаяся при каждом шаге на мириады точек, словно мушиный рой". А вот проработкой фона заниматься не любил: обычно окружал главный образ невнятным смешением красок. "Сами разберутся!" — пренебрежительно отмахивался в ответ на мою критику.
Мне хорошо мечталось в окружении его полотен. Особенно я любила "Дожек": два пушистика, лиловый и оранжевый, трогательно прижимались друг к другу, распространяя вокруг пятно света. В этом пятне роились пылинки и валялась старая облысевшая кукла. Картина напоминала лучшее время детства: солнце, лето, волшебное купание, самые первые и самые сладкие чудеса. Я разговаривала с ними, и дожки, единственные из всех, сходили с полтона без приказа брата, доверчиво садились в мою ладонь, щекоча ее легким пухом и посвистывая.
Еще обязательно останавливалась у птицы Гаадри. Хотя она, в отличие от дожек, не покидала рамы, но приветливо кивала, щелкала пальцами и улыбалась (имея вместо рта клюв, это было непросто), как хорошей знакомой или даже приятельнице. Порой пританцовывала, сообщая этим свои нехитрые новости. И я, в свою очередь, ощущала ее приятельницей и старалась сказать что-то доброе — поскольку очень уж симпатичным был ее мир, где правят юные и питаются солнечными лучами.
Добрым приятелем стал и "любитель абсента" — так называлось полотно с богомолом во фраке. Это случилось после того, как Рин оживил его и богомол поведал о своем мире. Грусть на насекомьем лице была вызвана бездетностью. Их миру грозила гибель от перенаселения, и тогда ученые вывели вирус, передававшийся по воздуху и вызывавший тотальное бесплодие. Отныне размножаться можно было лишь в пробирках, и чести иметь потомство удостаивались далеко не все. Только особи с очень чистой и светлой аурой допускались к передаче своих генов и воспитанию покинувших пробирки малышей. Таких было меньшинство. У большинства же осталось два выхода: заниматься самосовершенствованием, очищая ауру, либо похоронить мечты о потомстве и уйти в забытье. Забыться можно было разнообразными способами — не возбранялись и наркотики. Наш герой выбрал абсент. Рин запечатлел его в тот момент, когда бутыль уже ополовинена, но дурман не успел прогнать вековечную печаль из фасеточных жемчужных очей…
Кто-то из обитателей подвальной галереи взирал дружелюбно и ласково, другие были бесстрастны, храня в себе холодную тайну, подобно египетским сфинксам или пирамидам майя. Но вот кошмарных, жутких, откровенно несимпатичных не попадалось — Рин был искренен, заметив в день нашей встречи, что он не Босх.
