– Одним из этих четырех, – доверительно сообщила она, – был Каланча Марри. Они с Максом сейчас на ножах, и Каланча только рад будет его заложить. У него бильярдная на Бродвее.
– Этого Максвейна, случайно, не Боб зовут? – поинтересовался я. – Кривоногий такой, с отвисшей, как у борова, челюстью?
– Он самый. Ты его знаешь?
– Только в лицо. Чем он сейчас занимается?
– Мелкий жулик. Ну как история?
– Ничего. Может, она мне и пригодится.
– Тогда поговорим о деньгах.
В глазах у нее опять сверкнул алчный огонек.
– Не торопись, малютка, – сказал я. – Давай сначала посмотрим, что из всего этого выйдет, а уж потом будем делить добычу.
Она обозвала меня прижимистым подонком и потянулась к бутылке.
– Спасибо, на сегодня с меня хватит, – сказал я, взглянув на часы. – Скоро пять, а день предстоит тяжелый.
Тут неожиданно выяснилось, что она опять хочет есть. Проголодался и я. Не меньше получаса ушло, чтобы сварить кофе, испечь вафли и поджарить хлеб с ветчиной. Еще столько же – чтобы запихнуть все это в рот, выпить по нескольку чашек кофе и покурить на сытый желудок. Короче, ушел я только в седьмом часу.
Вернувшись в гостиницу, я принял холодную ванну. Это меня немного освежило. Когда тебе сорок лет, джин может заменить сон, но чувствуешь себя после этого не самым лучшим образом.
Одевшись, я сел к столу и сочинил следующий документ:
«Перед смертью Тим Нунен сказал мне, что его убил Макс Тейлер. Наш разговор слышал детектив Боб Максвейн. Я дала детективу Максвейну двести долларов и бриллиантовое кольцо стоимостью в тысячу долларов, чтобы он молчал и выдал убийство за самоубийство».
Положив эту бумагу в карман, я спустился, еще раз позавтракал, в основном крепким кофе, и отправился в городскую больницу.
С утра к больным не пускали, но, помахав перед носом швейцара удостоверением «Континенталя» и дав всем понять, что дело у меня сверхсрочное и от него зависит жизнь тысяч людей, я все-таки проник к Мертл Дженисон.
Она лежала одна в палате на третьем этаже. Остальные четыре койки пустовали. На вид ей можно было дать и двадцать пять, и пятьдесят пять лет: оплывшее, изрытое морщинами лицо, заплетенные в косы жидкие русые волосы.
Дождавшись, пока сестра, которая поднялась со мной, вышла, я протянул больной бумагу и сказал:
– Мисс Дженисон, вы не распишетесь?
Страшными провалившимися глазами с набухшими мешками она сначала взглянула на меня, потом на документ, после чего из-под одеяла к бумаге протянулась бесформенная толстая рука.
На то, чтобы прочесть тридцать восемь слов, у нее ушло почти пять минут. Наконец она уронила бумагу на одеяло и спросила:
– Откуда это у вас? – Голос у нее был резкий, раздраженный.
– От Дины Брэнд.
– Выходит, она с Максом порвала? – с неожиданной живостью спросила она.
– Про это мне ничего не известно, – соврал я. – Насколько я понимаю, она просто хотела на всякий случай заручиться вашей подписью.
– И подставить свое дурацкое горло под нож. Дайте ручку.
Я протянул ей ручку и подложил под бумагу блокнот – так и писать удобнее, и документ сразу же окажется у меня в руках. Она нацарапала внизу свою подпись и, пока я тряс бумагой в воздухе, чтобы высохли чернила, сказала:
– Раз ей это надо, я не против. Мне все равно. Я человек конченый. Пропади они все пропадом! – Она хмыкнула и вдруг резким движением откинула одеяло, и я увидел ее обезображенное, распухшее тело под грубой белой рубахой. – Как я тебе нравлюсь, а? Понял, что мне конец?
Я укрыл ее и сказал:
– Спасибо вам, мисс Дженисон.
– Не за что. Мне теперь на все наплевать. Вот только… – Тут ее пухлый подбородок вздрогнул. – Тошно умирать такой уродиной.
Из больницы я отправился на поиски Максвейна. Ни в телефонной, ни в адресной книгах его имени не было. Я таскался по бильярдным, табачным магазинам, барам, сначала молча искал его глазами и только потом задавал осторожные вопросы. Безрезультатно. В поисках кривых ног я исходил весь город. Безуспешно. Тогда я решил вернуться в отель, вздремнуть, а ночью продолжить поиски.
В холле отеля, в углу, прикрывшись газетой, стоял какой-то человек. Увидев меня, он сложил газету и двинулся мне навстречу. У него были кривые ноги и отвисшая, как у борова, челюсть.
Я на ходу кивнул ему и пошел к лифту. Максвейн последовал за мной.
– Тебя можно на минуту? – прошамкал он мне в затылок.
– Разве что на минуту. – Я остановился, изобразив на лице полнейшее равнодушие.
– Здесь слишком людно, – нервно шепнул он.
Мы поднялись ко мне в номер. Он оседлал стул и сунул в рот спичку, а я сел на кровать и стал ждать, что он скажет. Некоторое время он молча жевал спичку, а затем заговорил:
– Хочу потолковать с тобой начистоту, приятель… Я…
– Ты хочешь сказать, что вчера подошел ко мне не случайно? Что Буша ты сыграл сам, по собственной инициативе, да и то только после моего с ним разговора? Что знал об ограблении, в котором участвовал Буш, от своих бывших дружков, полицейских? И смекнул, что, если удастся связаться с ним через меня, ты сможешь на нем подзаработать, верно?
– Допустим, но будь я проклят, если держал столько всего в голове.
