Сейчас – никого. И Анна чувствовала звенящую пустоту – не спрятаться, не скрыться… и никому не открыться. Кире? Отцу? Сыну? Ни на кого она не взвалит этот груз. Да никто ей и не поверит.
И даже сейчас…
– Мне нельзя в храм потому, что я посвящена другому богу. И я не знаю, как она отреагирует на мои молитвы.
Монахиня чуточку нахмурилась.
– Вы не христианка.
– Нет.
– И поэтому не заходите в храм.
– Верно.
– Но вас крестили?
Анна подумала пару минут. Обряд имянаречения над ней проводили, но вряд ли это считается крещением.
– Я некрещеная.
– Вы не русская?
– Русская.
– Что ж, бывает и так. Но вы не кажетесь счастливой в своей вере?
Подмечено было точно. Анна вздохнула.
– Меня не спрашивали, когда выбрали. Но согласилась я осознанно. И ношу взвалила на свои плечи осознанно…
– Вот даже как. Что ж. Каждому дается крест по силе его. И по вере его.
– Может быть. – Анна обхватила себя руками за плечи. Пальто, хоть и было теплым, но холод жил внутри. Там, где ровно и уверенно билось сердце, которое должно было замереть еще осенью.
– В этом нет ничего страшного. Просто надо верить. Как сказал один мудрый поэт – идти вперед, любить и делать дело, себя не оставляя на потом[12].
– Это мудрый человек.
– Это в чем-то мудрый человек, в чем-то мирской, это жизнь, – грустно улыбнулась монахиня. – Так бывает. Жизнь во всем ее многообразии и вдохновенной прелести событий плохо поддается подсчетам.
– Вдохновенной прелести… к сожалению – так бывает не всегда.
– Всегда. Бог сотворил этот мир любовью, и им движет любовь.
– Меня убивали без любви, – вырвалось у Анны. И она тут же прикусила язык. Но – поздно.
– Вы живы.
– Убить меня пытались всерьез. И то, что я выжила, это не моя заслуга. Скорее, так получилось…
– Иногда случается так, что мир ополчается против тебя. Но это не потому, что мы плохи или плох мир. Так уж получается… нам не постигнуть замысел Творца.
– Когда меня убивали, болело у меня, а не у Творца, – резко сказала Анна. И даже удивилась себе. Она ли это?
Она…
– Бедная девочка.
И сказано это было так…
Анна не выдержала. Развернулась, уткнулась в черную рясу – и разревелась, чувствуя, как теплая ладонь гладит ее по волосам. Никогда у нее не было бабушки. Вот и не знала она, как это… А сейчас – была.
А матушка Афанасия гладила по волосам несчастную уставшую девчонку и думала, что уши бы пообрывать ее родителям.
Ребенок должен всегда прийти к тебе со своей бедой. И пожаловаться, и поплакаться, и получить утешение, и знать, что он нужен, что его любят…
Иначе какие же вы родители?
Кира честно достояла службу до конца. Хотя и было ей откровенно скучно. И примерно с половины действия она из храма выглянула. Анну не нашла, но решила не звонить – и вернулась в тепло. Устроилась за колонной в темном закутке и активировала телефон.
Поиграем!
Квесты девочке нравились.
И бродилки. А вот стрелялки не совсем то… на любителя. Не на нее…
А еще ей нравились игры на логику. Собрать шарики, отгадать слова, судоку тоже – интересно… только эти игрушки она никому не показывала. Не круто!
Засмеют!
Но поиграть-то можно?
Еще бы рекламой их не портили…
Анна сидела в маленькой келье и пила чай.
Темно-коричневая жидкость приятно пахла чабрецом, душицей и медом.
– Варенье клюквенное, – посоветовала матушка Афанасия. – И булочки бери, я сама пекла.
Девушка отправила в рот ложку.
– Благодарю вас. Очень вкусно.
– Лучшая благодарность – съеденное варенье.
– Я попытаюсь, – улыбнулась Анна. – Вы сами его делали?
– Внучка прислала.
– Внучка?
– Тебя это удивляет?
– Ну… Да. Мне казалось, что в монастырь идут те, у кого семьи нет…
– Не всегда. У меня семья есть, и детей своих я люблю, и внуков. Просто так было нужно. Чтобы я ушла и молилась за них. Чтобы они были счастливы.
– Они вас любят?
– Очень. И я их тоже. Но так было надо.
Анна почувствовала определенное сродство с этой женщиной.
– Это было… больно?
– Рожать тоже больно. Но мы идем на это. И идем с радостью… у тебя ведь тоже есть дети? Верно?
– Сын.
– Как его зовут?
– Георгий.
– Хорошее имя. Он крещеный?
Анна подумала пару минут. Память Яны подсказала ответ. Да чтобы коммунисты внука крестили?
– Нет…
– Ну и пусть. Бог все видит. Я помолюсь за него.
– Я не могу вас об этом просить.
– А и не надо. И так все видно. И что тебе тяжело, и что не по доброй воле ты во всей этой ситуации оказалась, и что помощь тебе нужна. Чего тут удивительного?
– Ничего.
– Я не в миру сейчас. Но помолиться за тебя могу. И за твоего сына. Родители у тебя живы?
– Отец.
– А мать?
– Я ее даже и не помню. Она нас бросила.
– И такое бывает. Как их зовут?
– Петр и… Ангелина.
Анна плюнула и решила назвать настоящие имена своих родителей. Вдруг да и поможет чем эта молитва? А вдруг?
Если есть Хелла, то есть и все остальное. Анна теперь не сомневалась.
– Петр и Ангелина. Георгий и Анна. Я помолюсь за вас. А отец есть у твоего сына?
Анна хмыкнула.
А вот об этой ситуации она рассказать могла. И рассказала честно.
Монахиня молчала.
Черная кошка сидела неподалеку в позе копилки, смотрела внимательно и серьезно. Погладить не пришла – гордая. На то и кошки…
– Красавица… у меня кот.
