– Кочевряжатся, понимаешь! Зазорно де князю простому ратнику сдаваться, требуют боярина. Ты тут старший из бояричей, вот и давай, тебе ж не впервой с князьями беседы вести. Правда, он вроде бы без памяти валяется, но, может, сумеешь?
Молчун Савелий, державшийся чуть позади Егора, при этих словах, не то ерзнул в седле, не то шевельнул корпусом, но получилось это у него как-то саркастически. Непонятно лишь было к чему этот сарказм относится – к поведению Городненцев или к статусу Мишки.
«Угу, понятненько: одно дело в бою победить – тут они меня равным себе еще не скоро признают, а другое дело политес соблюсти на княжеском уровне – этого они просто не умеют, а сопляк… как еще справится? Ну-ну, будем посмотреть».
– Что с Чумой, жив? – спросил Мишка, игнорируя и мимику Егора, и телодвижения Савелия. – Еще потери есть?
– Хочешь верь, хочешь не верь, а нету потерь. Так – зацепило двоих, но не сильно. А Чума сам виноват, стрелять разучился, облом корявый. Повезло – по затылку вскользь получил. Хоть и рассекло почти до кости и клок волос выдрало, но в памяти и ругается, значит, не опасно. Мотька ему сейчас затылок зашивает… я велел так и вышить: «Мазила», пусть покрасуется, пока волосы отрастут.
«Неужели Мотька поведется? Да нет, не станет – два-три шва наложит, и все. А Чума переживать будет: вдруг и правда надпись вышита? Шуточки у вас, лейтенант».
– Так что, если спросит, так и отвечать: «Мазила» вышито?
– Ага, так и отвечай. – Егор снова ухмыльнулся. – Я уже всем велел… дураков криворуких учить надо!
– Господин сотник, первый десяток по твоему приказанию прибыл! – раздался позади голос урядника Андрея.
– Следовать за мной и десятником Егором! – распорядился Мишка. – Самострелы взведены? Наложить болты, быть готовыми к бою. Знаменщик, вперед. Ну что, дядька Егор, поехали князя пленять?
– Поехали… боярич. Как бы не помер князь-то, а ну, как Мотька с Илюхой не справятся?
«Ой, забыл совсем!»
– Антон! Лекаря Матвея и обозного старшину Илью сюда! Со всем лекарским хозяйством. Ждать у рогаток и быть готовыми подойти по первому зову!
– Слушаюсь, господин сотник!
– Ну что ж, господа… Вперед, нас ждут великие дела!
– Вот именно, бур, бур, бур… – невнятно проворчал Егор, трогая коня одновременно с Мишкой.
На подворье Кривого на ногах оставалось всего трое дружинников. Остальные же… один лежал, накрытый плащом с головой (видимо, поймал шальной болт), еще один сидел под стенкой с наспех перевязанной ногой (Мишкин «крестник», пытавшийся сбить пламя с сарая), еще один – без левого сапога с явно вывихнутым голеностопом (видать тот самый лучник неудачно с крыши спрыгнул) и двое обожженных. Первый держал на весу покрытые волдырями руки, а на другого, обнаженного по пояс, вообще было страшно смотреть – борода сгорела, лицо, шея и верхняя часть груди обожжены.
«Это в него, наверное, тот зажигательный болт попал, который Серапион в бойницу запустил. А второй его гасил и руки обжег. М-да, вундервафля…».
– Всем здоровым оружие на землю! – рявкнул Егор. – Савелий, обыщи, чтобы не утаили чего, а потом в сарай их!
«Так, взять на заметку: обыску я опричников не учил – сам не умею. Но надо, в жизни всякое случается».
– Урядник Андрей, троих со мной, остальные – в помощь ратнику Савелию. – Скомандовал Мишка. – Не забыл, как людей расставлять?
– Так точно, господин сотник, помню. Стоять так, чтобы не перекрывать друг другу линию выстрела…
Мишка недослушал и обратился к раненым:
– Сейчас наши лекари князя посмотрят, а потом вами займутся, потерпите.
Зеленая ветвь издавна служила символом мирных намерений или приглашения на переговоры. Белый флаг, как символика, появился гораздо позже.
В дверях дома обнаружился еще один дружинник. Стоял, перегородив проход копьем и смотрел волк-волком.
– Прочь! – опять рявкнул Егор. – Пошел к остальным! Савелий, тут еще один, прими!
Дружинник вопросительно обернулся внутрь дома, оттуда ему что-то невнятно сказали, и он, зло швырнув копье на землю, зашагал к остальным пленным, на ходу расстегивая оружейный пояс.
– Трое внутрь, оружие держать наготове. – Велел Егор отрокам.
Те, сначала глянув на Мишку и дождавшись утвердительного кивка, выполнили команду. Егор посторонился, предлагая Мишке войти впереди него.
В избе Кривого, хоть и оказавшейся чуть просторнее, чем представлялось снаружи, такому количеству народа явно было тесновато. Вплотную к лежанке, на которой, тяжело дыша, лежал князь Всеволод, стояли, закрывая его собой, двое: тот самый боярин, который выезжал на переговоры и еще один, которого буквально трясло, не то от ярости, не то еще отчего-то.
«Наверное, тот самый «дерганый», про которого пацан говорил».
Обоим было явно непривычно стоять под прицелом самострелов.
