Затем я посмотрел на величественную гору Арарат, напоминавшую гигантскую пирамиду, верхушка которого была украшена белым мрамором, и вдруг по-настоящему загрустил. Со всеми плюсами и минусами «Спартак» уже стал для меня родным домом, где парни меня уважали, и результат мы совместными усилиями давали достойный. Но лишь представив, как я, стоя на коленях перед Бесковым буду вымаливать прощение, меня тут же передёрнуло, словно в горло попала капля сивушного мерзотного алкоголя.
— Ничего, — зло прошипел я себе под нос, — если тебе судьба надавала тумаков и выбросила на обочину в пыль, то ежели ты чего-то стоишь — самое время встать, отряхнуться, стереть кровь и переть дальше вперёд к мечте.
«Только с Жанной можешь попрощаться, — сама по себе всплыла в голове нехорошая мысль, когда я переходил по высокому мосту через, протекающую далеко внизу речушку Раздан. — Когда эта красавица увидит тебя бегающим по лысому газону за какой-нибудь завод шарикоподшипник в чемпионате города, то у неё сразу же отпадёт охота тебя видеть и знать».
— Значит, мне такая подруга не нужна, — буркну я себе под нос и прибавил шагу.
В номере гостиницы, перебрав в голове множество неприятных сценариев своей будущей жизни, я прямо в одежде поверх одеяла незаметно заснул. Ни вещих снов, ни парадоксальных видений, ничего не отложилось в сознании, когда меня, дернув за плечо, разбудил сосед Саша Калашников.
— Подъём, Никон! Всех срочно собирают в малом банкетном зале на экстренное собрание.
— Ещё одно что ли? По второму разу меня из команды будут выгонять, первого раза не хватило? — Заворчал я и, помотав головой, пошёл в ванную, чтобы умыться и причесаться, ибо не люблю, производить впечатление человека, который махнул на себя рукой.
На сей раз в том же помещении, где вчера мне устроили обструкцию, верховодил «Дед», то есть начальник «Спартака» Николай Старостин:
— Я вчера промолчал, не вступился за Никона. И теперь мне старику стыдно. Да характер у парня не подарок и лизать сидалище он никому не будет. Но я посидел в местах не столь отдалённых, многое повидал, в отличие от тебя, Костя, — обратился Старостин к Бескову, — и вот я что скажу, на таких как Никонов настоящие команды и держаться. А то, что я видел сегодня на поле — это было стыдное зрелище…
— Что случилось-то, — шепнул я Калашникову. — Вничью что ли сыграли?
— Проиграли — 2: 0. Задница, — тихо ответил мой товарищ.
— Бесхребетно сыграли, Константин Иванович! — Продолжил «Дед». — Поэтому Володя Никонов в команде останется. Это говорю я как человек, который был одним из тех, кто создавал «Спартак» с 1922 года! И разваливать свою команду я никому не позволю.
— Тогда уйду я! — Громко рявкнул Константин Бесков. — С кем тогда останетесь вы? Кто команду тренировать будет, Николай Петрович? Ваш Никонов?
— Пока «Спартак» тренировать буду я, — отчеканил каждое слово Николай Старостин.
«Силён „Дед“, — усмехнулся я про себя. — В его возрасте многие впадают в маразм и несут несусветный бред, улетая сознанием в стратосферу, а Николай Петрович по ясности ума и молодым фору даст. И если Андрей Петрович Старостин согласится на такие перемены, то знатно пошумим в этом сезоне».
Вдруг Бесков схватился за сердце и пошатнулся, его помощник Новиков тут же подхватил старшего тренера и закричал:
— Вызовите срочно врача! Константину Ивановичу плохо!
В воскресенье 29-го апреля во время обеда в столовой на спортивной базе в Тарасовке впервые на моей памяти не были слышны разговоры о пивбаре «Саяны», а ресторане гостинцы «Россия» или гостиницы «Юность», и даже малого бубнежа про пиво, шампанское или шашлычок не было. И причиной такой перемены в настроении футболистов являлся матч с киевским «Динамо», маячивший нам через три дня — 2-го мая на московском стадионе «Локомотив». Конечно с такой афишей как «Спартак» — Динамо' Киев — следовало бы играть на Центральном стадионе имени Ленина, в Лужниках, при 100-тысячной аудитории, но главную арену страны пока готовили к Олимпийским играм и футболистов туда не пускали.
— Никон, тебя «Дед» зовёт, — сказал прибежавший в столовую с волосами как у Пола Маккартни раннего периода «Битлз» шалопай Серёжа Родионов. — Как макарошки, как курочка?
— Макарошки отварились, курочка пожарилась и соусом сама облилась, — пробурчал я, вставая из-за столика, где кроме меня пополняли запас организма ценными белками, жирами и углеводами Саша Калашников и Фёдор Черенков.
— Подожди, чем после обеда займёмся? — Остановил меня Калашников.
— Да, сегодня же выходной, — поддакнул Фёдор Фёдорович.
— Значит так. — Усмехнулся я, почувствовав себя старшим пионервожатым в лагере. — Ты, Фёдор, едешь домой к жене, берёшь её под руку и ведёшь в кино. А вечером вы дома снимаете друг другу психологическое напряжение.
— А я? — Тут же спросил Саша Калашников.
— Ты — едешь к своей крашеной брюнетке, я к своей Жанне. И все мы идём в кино и так далее. — Отмахнулся я, намереваясь уйти.
— Так давайте пойдём все вместе, компанией, — предложил Черенков и тут же влез салага Родионов:
— И я с вами.
