Ибо знали теперь: ризы у градоправителя светлые и венчик, как полагается. А если градоправителя и не видно — то только потому, что он занят: готовится к очередной вечеринке.
Так комженомы укрепили идеологию, а Краснобожск снова успокоился.
Склока! Какое дивное слово! Как много говорит оно уму и сердцу краснобожского гражданина!
Склочник! Да ведь всякий обитатель краснобожский — склочник! И втайне гордится этим своим титулом, полагая его по крайней мере равным — титулу дипломата.
Подсидеть, развести кляузу, умно посутяжничать, мигнуть где и кому надо!
Вот она, радость краснобожского бытия!
Склока — великое искусство, самозабвенное, экстатическое, вдохновенное!
Вроде писания Либединским литературно-исследовательских статей.
Или чтения звучных стихов Кирсановым.
Склока рождает людей, рождает начальников.
Склока же убивает их, как седоусый Бульба:
— Я тебя породил, я тебя убью!
Склока — сущность. Склока — альфа и омега.
Конечно — только в Краснобожске.
Склоки бывают трех сортов.
Первый сорт — когда Иванову захотелось сесть на место Петрова, а на места Петровых родственников посадить своих, Ивановых.
Второй сорт — когда Иванову захотелось сесть на место Петрова, чтобы ликвидировать идеологическую или практическую невыдержанность оного Петрова. Родственники меняются местами заодно.
Третий сорт — когда Иванову садиться на место Петрова и сажать своих родственников вовсе не хочется. Тем не менее Иванов и сам садится и родственников сажает. По привычке. Без злобы. Но не без радости.
Ивановы полагают лучшим временем для развития склоки, для занятий этим искусством — месяц июль.
Ибо всем ведомо, что Петровы уезжают в отпуск именно в июле.
Наоборот, Петровы лучшим месяцем для экзерсисов в том же искусстве считают — август.
Потому что в августе бывают в отпуску Ивановы.
Впрочем — можно отдавать бескорыстную дань вышеупомянутому изящному занятию и в любое иное время года.
Но это уже будет склока не просто, но склока honoris causa[5].
В этих занятиях краснобожцы достигли не только высоких ступеней мастерства, но и уменья предаваться им (занятиям) с полной самоотверженностью, граничащей с подлинным подвижничеством.
Чему свидетельство —
Еще на знаменитой домашней вечеринке у Иван Петровича Изобретательного Смиренномудрые сочли себя обиженными, а следовательно и обязанными «искати друзей властителя», по выражению Летописца.
В прошлой главе сообщалось, что на вечеринке всяк был занят своим делом.
В том числе Смиренномудрые — возились в прихожей, принюхиваясь к верхней одежде, оставленной гостями на вешалках.
И вдруг — о, ужас!
Одно из висевших на крюках пальто было уличено в том, что оно издает подозрительный запах.
И впрямь: в левом его кармане была обнаружена головка чесноку, а в правом бутерброд с сыром — бокштейн.
Что было!
Смиренномудрый, произведший это открытие, как сообщает Летописец: «то слышав, сожалився в горести душа и побежа» к своему Набольшему.
А Набольший сидел в это время в зале, вел чинный литературный разговор:
— Ах, у этого писателя, — говорил Набольший, — опять нехорошо получилось: опять к бывшему белогвардейцу он вызывает симпатии…
— Какие же симпатии! — возражал собеседник: — ведь бывший белогвардеец изображен антисемитом и погромщиком!
— Экося удивил! — говорил Набольший: — для меня это не средство к возбуждению антипатии.
В это-то время и «вбежа» Смиренномудрый, нашедший пальто с запахом, и прервал беседу Набольшого.
Набольший выслушал сообщение и тоже «сожалився в горести душа».
После чего и решено было — «искати властителя друзего», одежды гостей которого не пахли бы ненавистно.
Легко сказать!
Но как сделать?
Искушенные в склоке Смиренномудрого племени старцы долго не могли составить надлежащего плана склочной кампании.
Шли дни, недели, месяцы.
И остаться бы Иван Петровичу Изобретательному на своем посту вечно — если б не нашелся среди Смиренномудрых подвижник, блаженный товарищ Тьфукин, решивший пожертвовать собой на благо племени и искусства склоки.
Все дело было в том, чтобы найти случай, придравшись к коему можно было бы вызвать Ревизию.
Растраты? — Скучно. Не причина.
Бюрократизм? — Подумаешь!
Вечеринки? — Новое дело!
Самоснабжение? Присвоение? — Ради этого не стоит мараться.
И вот товарищ Тьфукин нашел случай.
Собственно говоря, даже не нашел — но самоотверженно его создал.
Товарищ Тьфукин работал на одном из Краснобожских заводов.
Товарищ Тьфукин поймал работницу с того же завода Хаю Воробейчик, выколол ей глаза, налил в ухо расплавленного свинца и, говорят, написал на ее ягодицах непристойность химическим карандашом.
Но ведь и это, пожалуй, не случай? По крайней мере для Смиренномудрых.
Товарищ Тьфукин предвидел такую возможность.
И на всякий случай, чтоб вернее тот случай был признан случаем — подобно Пал Палычу Дребеденеву — сам на себя (за псевдонимом) самоотверженно донес.
О, подвижничество!
О, самозабвение!
О, великий творческий экстаз!
О, склока!
Чего не сделает твой скромный служитель ради тебя!
Остальное — ясно.
