— Меня и въ Думу выбрали за мою бѣдность. Какъ собрались выборщики въ губерніи, сперва выбрали князя Долгорукова. Потомъ стали намѣчать меня, а съ другихъ уѣздовъ кричатъ:. «Зачѣмъ изъ Суджи два члена?» Тутъ стали спорить лѣвые и правые. Но мужики говорятъ даже черносотенные: «Можно его выбрать, онъ — самый бѣдный». А я былъ одѣтъ еще хуже этого, въ бараньей шубѣ. — «Шуба, говорятъ, овечья, да душа человѣчья».
— Когда мальчикомъ былъ, все-таки учился въ школѣ, сдалъ два экзамена, получилъ похвальный листъ. Хотѣлъ дальше итти, въ сельскохозяйственное училище, да отецъ не пустилъ, послалъ воловъ гонять. Послѣ того лѣтомъ служу, а зимою — дома. Потомъ выросъ, нанялся въ экономію. Поразило меня рабство въ экономіи: приказчики бьютъ народъ, паны собираютъ богатство, кругомъ рабы… Пришло время жениться, купилъ срубъ, занялъ на свадьбу 60 рублей, да два года заслуживалъ вмѣстѣ съ женой. Ея плата была три рубля въ мѣсяцъ. Тутъ стали на меня паны нападать послѣ женитьбы…
— Правда-ли, что вы штундистъ? — спросилъ я.. — Объ этомъ писали въ газетахъ.
— Это только попы примѣръ давали, — объяснилъ Соломко, — штунда — ужасное слово. Конечно, я вѣрилъ въ Бога, ночью по цѣлымъ часамъ на колѣняхъ стоялъ, тайно молился; явно — нѣтъ пользы.
— Попъ говоритъ: «Человѣкъ честный, умный, а Богу не кланяется». Тутъ я сказалъ: «Христосъ велѣлъ: втайнѣ молитесь!» — «Ахъ, ты, говоритъ, злая штунда! Пособите, православные, врага побѣдить! Я, говоритъ, предамъ тебя суду. Ты проповѣдываешь, чтобы иконы разбить!» — А я ничего не проповѣдывалъ, но въ церковь пересталъ ходить. Съ того стали называть меня штундой. Говорятъ: надо сослать такого человѣка, бить его кольями. Онъ крестомъ не крестится.
— Въ этомъ и вся моя штунда. Только что я евангеліе читалъ во всякое свободное время, хотѣлъ въ монахи итти. Вижу, въ монахахъ — обманъ. Отвергъ ихнюю жизнь, не принялъ. Нужно не молитву, — работу. Жить въ народѣ нужно, переустройство государства, — это нужно. Этимъ задался…
Мнѣ были хорошо знакомы эти черты его простого разсказа. Раньше, когда деревня была закрыта для хорошихъ книжекъ, крестьянская сознательность начиналась съ евангелія. И первые подвиги, которые ей приходили на умъ, были посты и вериги, иноческій чинъ и борьба съ бѣсами… Чтобы не ходить далеко, даже Степанъ Аникинъ въ юности странствовалъ по богомольямъ и мечталъ о монашеской жизни. Неукротимый Сѣдельниковъ, оренбургскій казакъ, дважды битый петербургской полиціей, нѣкогда ушелъ изъ школы пѣшкомъ, чтобы стать отшельникомъ…
Отнынѣ все это измѣнилось. Деревня читаетъ книги новыя, ближе къ жизни. Она узнала своихъ враговъ. Они чернѣе и злѣе, чѣмъ всякіе бѣсы…
Критическій душевный переломъ дался Соломкѣ очень трудно.
— Какъ пошло на меня гоненіе, — разсказывалъ Соломко, — жизнь моя стала печальная. Мать плачетъ, жена тоскуетъ. Отецъ сказалъ: «Прогоню тебя изъ дому». Я подумалъ: Лучше я самъ уйду. Ушелъ ночью изъ дому. Думаю: пойду искать. А не найду, буду въ воду прыгать. Дольше нечего жить. Сдѣлаю самопокушеніе. У Бога нѣтъ спасенія, здѣсь на землѣ власть сатаны. Жена одна, дитя одно было, умерло. Никто не заплачетъ…
— Нашелъ себѣ поденную работу. Потомъ нанялся за конюха у помѣщика Гусева. Съ лошадьми легче, чѣмъ съ людьми…
— Два года работалъ, съ отцомъ помирился. Сталъ въ церковь ходить, пусть не нарекаютъ на меня. Началъ входить въ разумѣніе, газеты читать. Днемъ работаешь, ночью читаешь. Не хуже, но лучше штунды. Былъ прежде начальству горячій поклонникъ, не токмо за страхъ, а за совѣсть. Но если нѣтъ правосудія… Тутъ я сталъ понимать.
— Стала моя семья прибавляться, четверо дѣтей, мать больная. Все, конечно, на мнѣ. Но я держался аккуратно, не подавалъ виду. Въ деревнѣ трудно жить. Даже за газеты забираютъ. Теперь помѣщикъ Хайновскій, черносотенецъ, жалѣетъ. «Такъ легко было парня взять, пропустилъ, не взялъ».
— Какъ вошелъ я въ мужскую силу, стало мнѣ жалованье больше, до 100 рублей въ годъ. Былъ я вродѣ старшого, за другими смотрѣлъ. Но приказчикъ — дерзкій человѣкъ. Я не могъ стерпѣть. Рѣшилъ жить дома: я работникъ сильный, стану лучше работать много, и днемъ и ночью. Тутъ сталъ я работать, возилъ бураки, копалъ, въ извозъ ходилъ. Хоть голодный, да свободный, какъ волкъ въ полѣ.
— Возилъ въ больницу дрова и воду, и самого господина доктора. Онъ мнѣ объяснилъ заграничные порядки. Тутъ началась японская война, смута пошла, потомъ свобода. Думу узнали по указу 6-го августа. Стали на селѣ говорить, меня намѣтили. Сказали нашимъ выборщикамъ, что мы его назначили.
— Потомъ вышелъ новый указъ. Старшина собралъ сходъ, говоритъ: «Намѣчу кандидатовъ». Я сказалъ: Это незаконно. Мы сами, намѣтимъ. Берегись, старшина, — народъ будетъ проклинать… Смѣло говорилъ. Тутъ выбрали меня.
— Въ уѣздѣ объяснялъ: Дума не можетъ намъ дать нужнаго. Слабая Дума. Надо всеобщій парламентъ. Списалъ докладъ на бумагу и прочиталъ имъ: — Что нужно мужику.
— Такъ я прошелъ отъ уѣзда.
