— Когда выбирали меня, записался въ народную свободу. Другихъ партій не зналъ, эсъ-довцевъ и эсъ-эровцевъ, — зналъ правыхъ. Думалъ: съ правыми не буду. Это злые паны. Я буду лѣвый, буду работать съ лѣвыми. Когда пріѣхалъ въ Петербургъ, слышу: крестьяне объединяются. Съ перваго дня примкнулъ къ крестьянамъ. Я партіями не увлекаюсь, если бы можно было, избралъ бы партію — крестьянскій союзъ. Теперь въ трудовой группѣ — ярый защитникъ. Только не надо раздѣленія. Надо всѣмъ сообща.
Какъ у большинства трудовой группы, настроеніе у Соломки было скорѣе меланхолическое.
— Когда ѣхали, мечтали сдѣлать, хотя и знали, что будетъ трудно. Теперь потеряли надежду. Но только могу сказать слово Христа: — Кто уши имѣетъ, пусть слушаетъ. Я не могу говорить: надѣйтеся! Теперь каждому живому человѣку видно, въ чемъ дѣло. Народъ уже не такъ дикъ, будетъ себѣ искать законовъ и нравовъ.
— Каждый знаетъ, что каждому нужна земля. Она людей мучитъ. Что изъ того, что у насъ есть сосѣди-помѣщики, а у другихъ нѣтъ и взять не откуда? Нужно всѣмъ поровень, а право общее…
Никакого особаго вкуса къ своему новому званію Соломко не проявлялъ.
— Я этой знатности высокой ничего не чувствую. Какъ былъ я извозчикъ, сейчасъ бы взялъ повозилъ, для меня такъ просто. Я не какая знатная особа, только представитель, чтобъ сказать народную правду. Назадъ уйти я съ радостью согласенъ, но умереть умру, правды не скрою. Пускай берутъ. Самъ не рѣшаюсь, но пускай убиваютъ. Пусть дѣлаютъ, какъ имъ сила позволитъ. Солнце шапкой не закроешь. Будетъ правда на нашей сторонѣ.
Редакторскую отвѣтственность Соломко принялъ съ большой готовностью.
— Гоненіе на газеты, пусть и моя доля въ томъ. Ораторъ я плохой, научиться — силы не тѣ. Пусть я хоть пострадаю. Ничего самъ не сдѣлалъ, подъ судъ попалъ, — тѣмъ моя дѣятельность кончается. Я вѣдь знаю: мы пришли сюда по костямъ народнымъ. Не будь тѣхъ борцовъ, не будь людей по тюрьмамъ, я бы не былъ этимъ членомъ.
Теоретически Соломко былъ совершенно готовъ къ печальному думскому концу.
— Пусть разгоняютъ, — говорилъ онъ, — что изъ того? Мы дѣлать не можемъ. Пожалуй, сами не досидимъ, поѣдемъ по домамъ.
Однимъ словомъ, то самое настроеніе, которое выразилось въ предложеніи безхитростнаго отца Пояркова, еще задолго до развязки.
— Что намъ здѣсь дѣлать, поѣдемъ домой!..
Но несмотря на это, внезапная развязка поразила Соломку, какъ громъ съ яснаго неба.
Какъ большая часть крестьянскихъ депутатовъ, Соломко рѣшительно не зналъ, какъ поступить. Оставаться въ Петербургѣ, но «слабая Дума» уѣхала въ Выборгъ и очистила поле дѣйствія. Соломко ѣздилъ въ Выборгъ вмѣстѣ съ другими, потомъ подписалъ думское обращеніе и сталъ рваться домой.
— Что мнѣ тутъ жить? Я поѣду туда, къ тѣмъ мужикамъ, которые выбрали меня. Пусть поддержутъ, какъ умѣютъ. Тутъ мнѣ не мѣсто. Нырну въ деревню, какъ въ воду, даже не брызнетъ. Слѣда не останется.
Увы, суджанскій депутатъ не принялъ во вниманіе бдительности начальства, которое давно подбиралось къ новенькой депутатской неприкосновенности. Бѣдная «злая штунда» въ бараньей шубѣ не думала о конспираціи. Его взяли въ Суджѣ на самомъ вокзалѣ и, дѣйствительно, «даже не брызнуло». Дальнѣйшія свѣдѣнія о его судьбѣ расходятся. Телеграммы Р. А. сообщали, что Соломку выпустили, а телеграммы С.-Пб. А., — что его, увезли въ Петербургъ.
Быть можетъ, то и другое имѣло мѣсто по очереди.
Гдѣ ты теперь, Соломко? Возишь попрежнему больничныя дрова и воду, и самого господина доктора, или помѣщикъ Хайновскій поправилъ свой промахъ и заточилъ тебя въ узилище? Или обоихъ васъ посадили вмѣстѣ съ докторомъ, а въ больницу помѣстили стражниковъ, чтобъ постеречь избирателей?
Что мы будемъ дѣлать съ тобой, Илларіонъ Соломко? Подождемъ до новыхъ выборовъ, или «поддержимъ», какъ умѣемъ?
Вчера вечеромъ подъ моими окнами казаки зарубили человѣка. Онъ убѣгалъ, безоружный, спасаясь отъ преслѣдования. Верховой казакъ догналъ его и ударилъ шашкой. И онъ остался на мостовой, какъ груда лохмотьевъ. Жена моего брата, стоявшая у окна, отчаянно вскрикнула.
— Не кричи, а то застрѣлятъ… Отойди отъ окна!
— Они застрѣлятъ, они сильнѣе. У нихъ пулеметы и ружья. А у насъ голыя руки, у насъ нѣтъ оружія.
Боже мой, долго ли это будетъ длиться — годъ или два года, или еще поколѣніе, или цѣлую вѣчность?.. Впрочемъ, долго продлиться это не можетъ, или вся Россія потеряетъ разсудокъ и невооруженные люди на улицахъ станутъ набрасываться на насильниковъ и грызть ихъ зубами.
О, если бы можно было убивать желаніемъ, сдѣлать крылатое слово тяжелымъ и крѣпкимъ и ударить имъ съ размаха, какъ полосою стали!..
Въ горлѣ сохнетъ, сердце сжимается, красные круги въ глазахъ. Палачи! вы отравили наши сны. Мечты наши стали багровы, какъ пролитая вами кровь.
Страшные ночные сны. А утромъ возьмешь газету. Въ каждомъ номерѣ кошмаръ на яву.
Убили, убили, убили. Казнили, казнили, казнили!.. Это умираютъ лучшія дѣти Россіи, самыя молодыя и чистыя душой, и чуткія, и смѣлыя. Они гибнутъ и они убиваютъ.
