«А у меня с Жюльеном никаких контрактов, никаких нотариусов, предваряющих мещанский обряд. Всё будет героическим, всё будет предоставлено случаю. Если не считать знатного происхождения, чего у него нет, это совсем как любовь Маргариты Валуа к юному де Ла-Молю, самому замечательному человеку того времени. Но разве я виновата в том, что наши придворные молодые люди слепо привержены к
А мой милый Жюльен — как раз наоборот: он всё любит делать сам, у этого исключительного существа никогда в мыслях нет опереться на кого-нибудь, обратиться к другому за поддержкой. Он презирает других, и вот поэтому я не презираю его.
Если бы Жюльен при своей бедности был дворянином, любовь моя была бы просто пошлейшей глупостью, самым обыкновенным мезальянсом, никогда бы я на это не пошла; в этом не было бы ничего такого, чем отличаются подлинно великие страсти, никаких неодолимых препятствий, ни этой тёмной неизвестности грядущего».
Мадемуазель де Ла-Моль была так увлечена этими возвышенными рассуждениями, что на другой день незаметно для себя стала превозносить Жюльена маркизу де Круазнуа и своему брату. Она говорила с таким жаром, что это в конце концов уязвило их.
— Берегитесь этого молодого человека с его энергичным характером! — воскликнул её брат. — Начнись опять революция, он всех нас отправит на гильотину.
Она остереглась отвечать на это и принялась подшучивать над братом и маркизом де Круазнуа по поводу того страха, который внушала им решимость. Ведь, в сущности, это просто страх столкнуться с чем-то непредвиденным, просто боязнь растеряться перед непредвиденным...
— Вечно, вечно, господа, у вас этот страх очутиться в смешном положении — пугало, которое, к несчастью, погребено в тысяча восемьсот шестнадцатом году.
«В стране, где существуют две партии, — говорил г-н де Ла-Моль, — смешного положения быть не может». Его дочь поняла, что он хотел этим сказать.
— Итак, господа, — говорила она недругам Жюльена, — вы будете бояться всю вашу жизнь, а потом вам споют:
Вскоре Матильда ушла от них. Слова брата ужаснули её: она долго не могла успокоиться, но на другой день пришла к заключению, что это — величайшая похвала.
«В наше время, когда всякая решимость умерла, его решимость пугает их. Я повторю ему слова моего брата. Мне хочется посмотреть, что он на это ответит. Надо только уловить такой момент, когда у него загораются глаза. Тогда он не может мне лгать».
«А что, если это Дантон? — промолвила она, очнувшись от долгого раздумья. — Ну что ж! Начнись опять революция, какую роль придётся тогда играть Круазнуа и моему брату? Она уже предопределена заранее: величественная покорность судьбе. Это будут героические бараны, которые дадут перерезать себя без малейшего сопротивления. Единственно, чего они будут опасаться, умирая, — это опять-таки погрешить против хорошего тона. А мой маленький Жюльен, если у него будет хоть какая-нибудь надежда спастись, всадит пулю в лоб первому якобинцу, который явится его арестовать. Уж он-то не побоится дурного тона, нет».
Эти слова заставили её задуматься. Они пробудили в ней какие-то мучительные воспоминания, и весь её задор сразу пропал. Слова эти напомнили ей шутки господ де Келюса, де Круазнуа, де Люза и её брата. Все они в один голос упрекали Жюльена в том, что у него вид
