Это ужасное подозрение резко изменило душевное состояние Жюльена. Оно сразу подавило в его сердце зачаток зарождавшейся любви. Ведь любовь эта была вызвана только исключительной красотой Матильды или, вернее даже, её царственной осанкой, её роскошными туалетами. А Жюльен в этом отношении был ещё сущим простачком. Недаром говорят, что самое ошеломляющее впечатление на простолюдина, пробившегося своим умом в верхние слои общества, производит красивая светская женщина. Ведь не душевные качества Матильды погружали Жюльена в мечты все эти дни. У него было достаточно здравого смысла, и он прекрасно понимал, что он не имеет ни малейшего представления о её душевных качествах. Всё, что он имел возможность наблюдать, могло быть простой видимостью.
Вот, например, Матильда ни за что на свете не позволила бы себе пропустить воскресную мессу; она всякий раз непременно отправлялась в церковь вместе с матерью. Если в гостиной особняка де Ла-Моль какой-нибудь неосторожный гость забывал о том, где он находится, и позволял себе хотя бы самый отдалённый намёк на шутку, задевающую истинные или предполагаемые интересы трона или церкви, Матильда немедленно облекалась в ледяную суровость. И взгляд её, обычно такой задорный, внезапно приобретал бесстрастную надменность старинного фамильного портрета.
Однако Жюльен наверняка знал, что у неё в комнате всегда лежат один или два тома наиболее философических сочинений Вольтера. Он и сам частенько тайком уносил к себе по нескольку томов этого прекрасного издания в таких замечательных переплётах. Чуть-чуть раздвигая расставленные на полке соседние тома, он маскировал таким образом отсутствие тех, которые он вытащил; но вскоре обнаружил, что не он один читает Вольтера. Он прибег к семинарской хитрости и положил несколько волосков на те тома, которые, как он полагал, могли заинтересовать м-ль де Ла-Моль. Они исчезли на целые недели.
Господин де Ла-Моль, выведенный из терпения своим книгопродавцом, который присылал ему всякие
Жюльен преувеличивал значение этого открытия, подозревая в Матильде чуть ли не макиавеллиевское двуличие. Это предполагаемое коварство придавало ей в глазах Жюльена какое-то очарование. Пожалуй, это было единственное её душевное качество, которое пленяло его. Вот до какой крайности довели его душеспасительные разговоры и надоевшее до смерти ханжество.
Он больше возбуждал своё воображение, чем был увлечён любовью.
Когда он, забываясь в мечтах, представлял себе прелестную фигуру м-ль де Ла-Моль, её изысканные наряды, её белоснежную ручку, изумительные плечи, непринуждённую грацию всех её движений, он чувствовал себя влюблённым. И тогда, чтобы усилить очарование, он воображал её Екатериной Медичи. И тут уж он наделял её таким непостижимым характером, которому было под стать любое злодейство, любое чёрное вероломство. Это был идеал Малонов, Фрилеров, Кастанедов, которыми он налюбовался в юности. Словом, это был идеал Парижа.
Непостижимая глубина и злодейство — что может быть потешнее такого представления о характере парижан?
«Вполне возможно, что это трио издевается надо мной», — думал Жюльен. Всякий, кто хоть немного знает его характер, может представить себе, каким мрачным, ледяным взглядом отвечал он на взоры Матильды. С язвительнейшей иронией отверг он уверения в дружбе, с которыми изумлённая м-ль де Ла-Моль два-три раза пыталась обратиться к нему.
Эта неожиданная странность уязвила молодую девушку, и её обычно холодное, скучающее и послушное только рассудку сердце запылало всей силой страсти, на какую она была способна. Но в характере Матильды было также слишком много гордости, и это пробудившееся в ней чувство, открывшее ей, что счастье её отныне зависит от другого человека, погрузило её в мрачное уныние.
Жюльен кое-чему научился с тех пор, как приехал в Париж, и ясно видел, что это — совсем не чёрствое уныние скуки! Вместо того, чтобы жадно искать удовольствий, разъезжать по вечерам, по театрам и придумывать разные развлечения, как бывало раньше, Матильда теперь всего этого избегала.
