Священник повернулся к нему. Жюльен чуть-чуть приоткрыл глаза. Каково же было его удивление: это был не кто иной, как аббат Кастанед! И в самом деле, хотя оба эти субъекта и старались говорить не особенно громко, один из голосов с первой же минуты показался Жюльену знакомым. Он почувствовал неудержимое желание избавить землю от этой гнуснейшей твари.
«А миссия моя?» — сказал он себе.
Священник и его подручный ушли. Через четверть часа Жюльен сделал вид, что проснулся. Он стал кричать, поднял шум и перебудил весь дом.
— Меня отравили! Мне плохо! — кричал он. — Ой, какие нестерпимые муки!
Ему нужен был предлог, чтобы помочь Джеронимо. Он отправился к нему и нашёл его в полуобморочном состоянии от опиума, который им подмешали в вино.
Сам Жюльен, предвидя, что с ним могут сыграть такую штуку, поужинал одним шоколадом, который он захватил из Парижа. Как он ни старался, ему не удалось разбудить Джеронимо и уговорить его уехать.
— Пусть мне подарят всё неаполитанское королевство, — бормотал сквозь сон певец, — не проснусь, нет, нет! Спать так сладко!
— А семь владетельных князей?
— Подождут.
Жюльен уехал один и без всяких происшествий добрался до высокой особы. Целое утро он потерял даром, тщетно пытаясь добиться аудиенции. На его счастье, часов около четырёх герцог вышел прогуляться. Жюльен, увидев, как он направился пешком, не задумываясь, приблизился к нему и попросил подаяния. Остановившись в двух шагах от высокой особы, он вытащил из кармана часы маркиза де Ла-Моля и показал их, протянув ладонь.
— Следуйте за мной поодаль, — ответили ему, не взглянув на него.
Примерно в четверти лье от места их встречи герцог внезапно свернул и вошёл в маленькую кофейню. И вот тут-то, в грязной комнатушке низкопробной харчевни, Жюльен имел честь рапортовать герцогу наизусть свои четыре страницы.
Герцог записал кое-что.
Это было всё, что услышал Жюльен. Но этого было достаточно, чтобы он проникся истинным восхищением. «Вот как делаются серьёзные дела! — подумал он. — А что бы сказал этот государственный муж, если бы услышал наших оголтелых болтунов тому назад три дня!»
Два дня ушло у Жюльена на дорогу до Страсбурга, где, как ему казалось, делать было совершенно нечего. Он добирался туда окольным путём и сделал изрядный крюк. «Если этот сатана аббат Кастанед меня узнал, то не такой он человек, чтобы упустить мой след... А уж как бы он обрадовался случаю посмеяться надо мной и провалить мою миссию!»
Аббат Кастанед, начальник конгрегационной полиции по всей северной границе, на его счастье, не узнал его. И страсбургские иезуиты, как ни бдительны они были, не подумали устроить слежку за Жюльеном, который в своём синем сюртуке, с орденом в петлице, имел вид молодого военного, занятого исключительно собственной персоной.
Ослепление! Тебе дана вся пылкость любви, вся сила её предаваться отчаянию. Её пленительные радости, её сладостные утехи — лишь это одно не в твоей власти. Я не мог сказать, глядя на неё спящую: вот она, вся моя, во всей своей ангельской красе, со всеми своими милыми слабостями. Она сейчас в моей власти вся как есть, как создал её господь бог в своём милосердии, на радость и счастье мужскому сердцу.
Вынужденный провести в Страсбурге неделю, Жюльен, чтобы как-нибудь развлечься, предавался размышлениям о военной славе и преданности отчизне. Был ли он всё-таки влюблён? Он и сам не знал, он чувствовал только, что в его истерзанной душе Матильда властвует безраздельно, — владычица его счастья и его воображения. Ему приходилось напрягать все свои душевные силы, чтобы преодолеть себя и не впасть в отчаяние. Думать о чём бы то ни было, что не имело отношения к м-ль де Ла-Моль, было выше его сил. Честолюбие, мелкие утехи тщеславия когда-то отвлекали его от тех чувств, которые он питал к г-же де Реналь. Матильда поглотила его всего: мысли о будущем неизменно приводили его к ней.
