До того как г-жа де Фервак встретилась с Жюльеном, для неё не существовало большего удовольствия, чем ставить слово «маршальша» рядом со своим именем. Теперь болезненное тщеславие выскочки, уязвлявшееся решительно всем, вступило в борьбу с зарождающимся чувством.
«Ведь это было бы так просто для меня — сделать его старшим викарием в каком-нибудь приходе по соседству с Парижем! Но просто
Первый раз в жизни эта душа,
Это скучное существование, насквозь проникнутое честолюбием, желанием произвести впечатление в обществе, между тем как сердце её, в сущности, даже не испытывало никакой радости от этих успехов, стало для неё до такой степени невыносимым с тех пор, как у неё проснулся интерес к Жюльену, что ей достаточно было провести вечером хотя бы час с этим необыкновенным юношей — и тогда на другой день её горничные могли чувствовать себя спокойно: она не донимала их своими придирками. Доверие, завоёванное им, устояло даже против анонимных писем, написанных с большим искусством. Напрасно г-н Тамбо подсунул господам де Люзу, де Круазнуа, де Келюсу две-три весьма ловко состряпанные клеветы, которые эти господа тут же бросились распространять с величайшей готовностью, не потрудившись даже проверить, есть ли в них хоть доля правды. Маршальша, которая по складу своего ума не способна была противостоять столь грубым приёмам, поверяла свои сомнения Матильде, и та её всякий раз успокаивала.
Однажды, справившись раза три, нет ли ей писем, г-жа де Фервак внезапно решила, что надо ответить Жюльену. Победу эту следовало приписать скуке. Но уже на втором письме маршальша заколебалась — ей показалось в высшей степени непристойным написать собственной своей рукой такой гадкий адрес:
— Мне нужно иметь конверты с вашим адресом, — сказала она вечером Жюльену как нельзя более сухим тоном.
«Ну, вот я и попал в любовники-лакеи», — подумал Жюльен и поклонился, злорадно представляя себя с физиономией Арсена, старого лакея маркиза.
В тот же вечер он принёс ей конверты, а на другой день, рано утром, получил третье письмо; он пробежал пять-шесть строк с начала да две-три в конце. В нём было ровно четыре страницы, исписанные очень мелким почерком.
Мало-помалу у неё создалась сладостная привычка писать почти каждый день. Жюльен отвечал, аккуратно переписывая русские письма; и — таково уж преимущество этого ходульного стиля — г-жа де Фервак нимало не удивлялась тому, что ответы так мало соответствуют её собственным посланиям.
Как уязвлена была бы её гордость, если бы этот тихоня Тамбо, добровольно взявший на себя роль шпиона и следивший за каждым шагом Жюльена, пронюхал и рассказал ей, что все её письма валяются нераспечатанными, засунутые кое-как в ящик письменного стола.
Как-то раз утром швейцар принёс ему письмо от маршальши в библиотеку; Матильда встретила швейцара, когда он нёс письмо, и узнала на адресе почерк Жюльена. Она вошла в библиотеку в ту самую минуту, когда швейцар выходил оттуда; письмо ещё лежало на краю стола: Жюльен, занятый своей работой, не успел спрятать его в ящик.
— Вот этого я уж не могу стерпеть! — воскликнула Матильда, хватая письмо. — Вы совершенно пренебрегаете мною, а ведь я ваша жена, сударь. Ваше поведение просто чудовищно.
Но едва только у неё вырвались эти слова, как гордость её, поражённая этой непристойной выходкой, возмутилась. Матильда разразилась слезами, и Жюльену показалось, что она вот-вот лишится чувств.
Оторопев от неожиданности, Жюльен не совсем ясно понимал, какое восхитительное блаженство сулила ему эта сцена. Он помог Матильде сесть; она почти упала к нему в объятия.
В первое мгновение он чуть не обезумел от радости. Но в следующий же миг он вспомнил Коразова: «Если я скажу хоть слово, я погублю всё». От страшного усилия, к которому принуждала его осторожная политика, мускулы у него на руках напряглись до боли. «Я даже не смею позволить себе прижать к сердцу этот прелестный, гибкий стан: опять она будет презирать меня, гнать от себя. Ах, какой ужасный характер!»
И, проклиная характер Матильды, он любил её ещё во сто раз больше, и ему казалось, что он держит в объятиях королеву.
