Бесстрастная холодность Жюльена усилила муки гордости, раздиравшие душу м-ль де Ла-Моль. Она сейчас не в состоянии была рассуждать хладнокровно; ей не приходило в голову заглянуть Жюльену в глаза и попытаться прочесть в них, что чувствует он к ней в эту минуту. Она не решалась посмотреть ему в лицо — ей страшно было прочесть на нём презрение.
Она сидела на библиотечном диване неподвижно, отвернувшись от Жюльена, и сердце её разрывалось от нестерпимых мучений, которыми любовь и гордость могут бичевать душу человеческую. Как это случилось, что она позволила себе такую чудовищную выходку!
«Ах, я несчастная! Дойти до того, чтобы, потеряв всякий стыд, чуть ли не предлагать себя — и увидеть, как тебя отталкивают! И кто же отталкивает? — подсказывала истерзанная, разъярённая гордость. — Слуга моего отца!»
— Нет, этого я не потерплю, — громко сказала она.
И, вскочив, она в бешенстве дёрнула ящик письменного стола, стоявшего против неё. Она застыла на месте, остолбенев от ужаса: перед ней лежала груда из восьми или десяти нераспечатанных писем, совершенно таких же, как то, которое только что принёс швейцар. На каждом из них адрес был написан рукой Жюльена, слегка изменённым почерком.
— Ах, вот как! — вскричала она вне себя. — Вы не только поддерживаете с ней близкие отношения, вы ещё презираете её, — вы, ничтожество, презираете госпожу де Фервак!
— Ах! Прости меня, душа моя, — вдруг вырвалось у неё, и она упала к его ногам. — Презирай меня, если хочешь, только люби меня! Я не могу жить без твоей любви.
И она без чувств рухнула на пол.
«Вот она, эта гордячка, у моих ног!» — подумал Жюльен.
Во время всей этой бурной сцены Жюльен испытывал скорее чувство удивления, чем радости. Оскорбительные возгласы Матильды убедили его в мудрости русской политики. «
Он поднял Матильду и, не говоря ни слова, снова усадил её на диван. Мало-помалу сознание возвращалось к ней, по щекам её катились слёзы.
Стараясь как-нибудь овладеть собой, она взяла в руки письма г-жи де Фервак и стала медленно распечатывать их одно за другим. Она вся передёрнулась, узнав почерк маршальши. Она переворачивала, не читая эти исписанные листки почтовой бумаги — в каждом письме было примерно по шесть страниц.
— Ответьте мне по крайней мере, — промолвила наконец Матильда умоляющим голосом, но всё ещё не решаясь взглянуть на Жюльена. — Вы хорошо знаете мою гордость: я избалована — в этом моё несчастье, пусть даже это несчастье моего характера, я готова в этом сознаться. Так, значит, ваше сердце принадлежит теперь госпоже де Фервак, она похитила его у меня?.. Но разве она ради вас пошла на все те жертвы, на которые меня увлекла эта роковая любовь?
Жюльен отвечал угрюмым молчанием. «Какое у неё право, — думал он, — требовать от меня такой нескромности, недостойной порядочного человека?»
Матильда попыталась прочесть исписанные листки, но слёзы застилали ей глаза, она ничего не могла разобрать.
Целый месяц она чувствовала себя невыразимо несчастной; но эта гордая душа не позволяла себе сознаться в своих чувствах. Чистая случайность довела её до этого взрыва. Ревность и любовь нахлынули на неё и в одно мгновение сокрушили её гордость. Она сидела на диване совсем близко к нему. Он видел её волосы, её шею, белую, как мрамор; и вдруг он забыл всё, что он себе внушал; он тихо обнял её за талию и привлёк к своей груди.
Она медленно повернула к нему голову, и он изумился выражению безграничного горя в её глазах, — как это было непохоже на их обычное выражение!
Жюльен почувствовал, что он вот-вот не выдержит; чудовищное насилие, которому он себя подвергал, было свыше его сил.
«Скоро в этих глазах не останется ничего, кроме ледяного презрения, — сказал он себе. — Я не должен поддаваться этому счастью, не должен показывать ей, что я её люблю». А она между тем еле слышным, прерывающимся голосом, тщетно пытаясь говорить связно, твердила ему, как горько она раскаивается во всех своих выходках, на которые толкала её несносная гордость.
— У меня тоже есть гордость, — с усилием вымолвил Жюльен, и на лице его изобразилась безграничная усталость.
Матильда порывисто обернулась к нему. Услышать его голос — это было такое счастье, на которое она уже потеряла надежду. Как она теперь проклинала свою гордость, как ей хотелось совершить что-нибудь необычайное, неслыханное, чтобы доказать ему, до какой степени она его обожает и как она ненавистна самой себе!
— И, надо полагать, только благодаря этой гордости вы и удостоили меня на миг вашим вниманием, — продолжал Жюльен, — и нет сомнения, что только моя стойкая твёрдость, подобающая мужчине, и заставляет вас сейчас испытывать ко мне некоторое уважение. Я могу любить маршальшу...
