Что, если бы здесь, в этой темнице, со мной была не Матильда, а госпожа де Реналь? Мог бы я отвечать за себя? Моё беспредельное отчаяние, моё раскаяние показались бы Вально, да и всем здешним патрициям подлым страхом перед смертью: ведь они так чванливы, эти жалкие душонки, — доходные местечки ограждают их от всяких соблазнов. “Видите, что значит родиться сыном плотника?” — сказали бы господа Муаро и Шолены, приговорившие меня к смерти. Можно стать учёным, дельцом, но мужеству, мужеству никак не научишься. Даже с этой бедняжкой Матильдой, которая сейчас плачет, или, верней, уж больше не в силах плакать», — подумал он, глядя на её покрасневшие глаза. И он прижал её к своей груди. Зрелище этого неподдельного горя отвлекло его от всяких умозаключений. «Она, быть может, проплакала сегодня всю ночь, — подумал он, — но пройдёт время, и с каким чувством стыда она будет вспоминать об этом! Ей будет казаться, что её сбили с толку в юности, что она поддалась жалкому, плебейскому образу мыслей... Круазнуа — человек слабый: он, конечно, женится на ней, и, признаться, отлично сделает. Она ему создаст положение
Ах, вот действительно забавно: с тех пор как я обречён умереть, все стихи, какие я когда-либо знал в жизни, так и лезут на ум. Не иначе как признак упадка...»
Матильда чуть слышным голосом повторяла ему:
— Он в соседней комнате.
Наконец её слова дошли до него. «Голос у неё ослаб, — подумал он, — но вся её властная натура ещё чувствуется в её тоне. Она говорит тихо, чтобы не вспылить».
— А кто там? — мягко спросил он.
— Адвокат, надо подписать апелляцию.
— Я не буду апеллировать.
— Как так! Вы не будете апеллировать? — сказала она, вскакивая и гневно сверкая глазами. — А почему, разрешите узнать?
— Потому что сейчас я чувствую в себе достаточно мужества умереть, не сделав себя посмешищем. А кто может сказать, каково будет моё состояние через два месяца после долгого сидения в этой дыре? Меня будут донимать попы, явится отец. А хуже этого для меня ничего быть не может. Лучше умереть.
Это непредвиденное сопротивление пробудило всю заносчивость, всё высокомерие Матильды. Ей не удалось повидаться с аббатом де Фрилером до того, как стали пускать в каземат, и теперь вся ярость её обрушилась на Жюльена. Она боготворила его, и, однако, на протяжении пятнадцати минут, пока она осыпала его проклятиями за скверный характер и ругала себя за то, что полюбила его, он снова видел перед собой прежнюю гордячку, которая когда-то так унижала и оскорбляла его в библиотеке особняка де Ла-Моль.
— Для славы вашего рода судьба должна была бы тебе позволить родиться мужчиной, — сказал он.
«Ну, а что до меня, — подумал он, — дурак я буду, если соглашусь прожить ещё два месяца в этой отвратительной дыре и подвергаться всяким подлостям и унижениям, какие только способна изобрести аристократическая клика, а единственным утешением будут проклятия этой полоумной... Итак, послезавтра утром я сойдусь на поединке с человеком, хорошо известным своим хладнокровием и замечательной ловкостью... Весьма замечательной, — добавил мефистофельский голос, — он никогда не даёт промаха».
«Ну что ж, в добрый час (красноречие Матильды не истощалось). Нет, ни за что, — решил он, — не буду апеллировать».
Приняв это решение, он погрузился в задумчивость... «Почтальон принесёт газету, как всегда, в шесть часов, а в восемь, после того как господин де Реналь прочтёт её, Элиза на цыпочках войдёт и положит газету ей на постель. Потом она проснётся и вдруг, пробегая глазами, вскрикнет, её прелестная ручка задрожит, она прочтёт слова: «В десять часов пять минут его не стало».
Она заплачет горючими слезами, я знаю её. Пусть я хотел убить её, — всё будет забыто, и эта женщина, у которой я хотел отнять жизнь, будет единственным существом, которое от всего сердца будет оплакивать мою смерть».
«Вот это противоположение!» — подумал он, и всё время, все эти пятнадцать минут, пока Матильда продолжала бранить его, он предавался мыслям о г-же де Реналь. И хотя он даже время от времени и отвечал на то, что ему говорила Матильда, он не в силах был оторваться душой от воспоминаний о спальне в Верьере. Он видел: вот лежит безансонская газета на стёганом одеяле из оранжевой тафты; он видел, как её судорожно сжимает эта белая-белая рука; видел, как плачет г-жа де Реналь... Он следил взором за каждой слезинкой, катившейся по этому прелестному лицу.
Мадемуазель де Ла-Моль, так ничего и не добившись от Жюльена, позвала адвоката. К счастью, это оказался бывший капитан Итальянской армии, участник походов 1796 года, соратник Манюэля{248}.
Порядка ради он попытался переубедить осуждённого.
Жюльен только из уважения к нему подробно изложил все свои доводы.
