Преподобный отец оказался невообразимым уродом и ещё более невообразимо грязным. На дворе шёл холодный дождь, и от этого в каземате было совсем темно и ещё сильнее чувствовалась промозглая сырость. Поп сделал попытку облобызать Жюльена и, обратившись к нему с увещеванием, чуть было не пустил слезу. Самое гнусное ханжество так и лезло в глаза; никогда ещё за всю свою жизнь Жюльен не испытывал такого бешенства.
Не прошло и четверти часа после прихода этого попа, а Жюльен уже чувствовал себя жалким трусом. Впервые смерть показалась ему чудовищной. Он представлял себе, во что обратится его тело, когда он начнёт разлагаться через два дня после казни... и прочее в таком же роде.
Он чувствовал, что вот-вот выдаст себя, обнаружив свою слабость, или бросится на этого попа и задушит его своими кандалами, но вдруг у него мелькнула мысль отправить этого святошу отслужить за него сегодня же самую долгую мессу в сорок франков.
И так как время уже приближалось к полудню, поп удалился.
Едва он вышел, Жюльен дал волю слезам. Он плакал долго, и плакал оттого, что должен умереть. Потом мало-помалу он стал думать о том, что, если бы г-жа де Реналь была в Безансоне, он бы признался ей в своём малодушии...
И в ту самую минуту, когда он больше всего горевал о том, что возле него нет его обожаемой возлюбленной, он услышал шаги Матильды.
«Худшее из мучений в тюрьме — это невозможность запереть свою дверь», — подумал он. Всё, что ни говорила ему Матильда, только раздражало его.
Она рассказала ему, что г-н Вально, который в день суда уже знал о назначении его в префекты, осмелился насмеяться над г-ном де Фрилером, прельстившись соблазном вынести Жюльену смертный приговор.
— «Что за фантазия пришла в голову вашему приятелю, — только что сказал мне господин де Фрилер, — пробуждать и дразнить мелкое тщеславие этой
Матильда не могла рассказать Жюльену того, о чём и сама она пока ещё даже не подозревала, а именно, что аббат де Фрилер, видя, что Жюльен — уже человек конченый, счёл за благо для своего честолюбия постараться стать его преемником.
Жюльен едва владел собой от бессильной ярости и раздражения.
— Ступайте послушать мессу за спасение моей души, — сказал он Матильде, — дайте мне хоть минуту покоя.
Матильда, и без того терзавшаяся ревностью из-за длительных визитов г-жи де Реналь и только что узнавшая о её отъезде, догадалась о причине скверного настроения Жюльена и залилась слезами.
Горе её было искренне. Жюльен видел это и только ещё больше раздражался. Он испытывал неодолимую потребность остаться одному; но как этого добиться?
Наконец Матильда, после тщетных уговоров и попыток смягчить его, ушла, и он остался один, но чуть ли не в ту же минуту появился Фуке.
— Мне надо побыть одному... — сказал он верному другу. И, видя, что тот стоит в нерешительности, он добавил: — Я сочиняю прошение о помиловании. Да, кстати, вот что: сделай мне одолжение, пожалуйста, не говори со мной никогда о смерти. Если мне в тот день потребуются какие-то особенные услуги, я уж сам тебе об этом скажу.
Когда Жюльен наконец остался в одиночестве, он почувствовал себя ещё более подавленным, более малодушным, чем прежде. Последний остаток сил, который ещё сохранился в этой ослабевшей душе, был исчерпан усилиями скрыть своё состояние от м-ль де Ла-Моль и от Фуке.
Под вечер ему пришла в голову одна мысль, которая утешила его:
«Если бы сегодня утром, в ту минуту, когда смерть казалась мне такой омерзительной, меня повели на казнь, —
И у него несколько отлегло на душе. «Сейчас я трус, — повторял он себе, напевая, — но никто об том не узнает».
Но едва ли ещё не худшую неприятность приберегал для него завтрашний день. Ему уже давно было известно, что его собирается посетить отец; и вот в это утро, когда Жюльен ещё спал, седовласый старый плотник появился в его узилище.
Жюльен пал духом; он ждал, что на него сейчас посыплются самые отвратительные попрёки. В довершение к этому мучительному состоянию его сейчас ужасно угнетало сознание, что он не любит отца.
