— Ясно, что мальчишке кто-то сделал выгодное предложение, — в этом можно не сомневаться. Но кто бы это ни был, будь то хоть господин Вально, шестьсот франков в год жалованья гувернёру — такая сумма заставит хоть кого призадуматься. Вчера в Верьере ему, должно быть, сказали, чтобы он подождал денька три, пока там подумают, так вот нынче утром, чтобы не давать мне ответа, этот негодный мальчишка улизнул в горы. Подумать только, что мы вынуждены считаться с каким-то ничтожным мастеровым, который ещё и хамит нам, — вот до чего мы дошли!
«Если даже мой муж, который не представляет себе, как он жестоко оскорбил Жюльена, и тот опасается, как бы он от нас не ушёл, так что же я-то должна думать? — говорила себе г-жа де Реналь. — Всё кончено!»
Чтобы выплакаться вволю и не отвечать на расспросы г-жи Дервиль, она сказала, что у неё ужасно болит голова, ушла к себе в спальню и легла в постель.
— Вот они, эти женщины, — повторял г-н де Реналь. — Вечно у них там что-то не ладится. Уж больно они хитро устроены.
И он удалился, посмеиваясь.
В то время как г-жа де Реналь, жертва своей несчастной и столь внезапно поработившей её страсти, переживала жесточайшие муки, Жюльен весело шагал по дороге, и перед глазами его расстилались живописнейшие пейзажи, какими только может порадовать глаз горная природа. Ему надо было перевалить через высокий хребет к северу от Вержи. Тропинка, по которой он шёл среди густой чащи громадных буков, постепенно поднималась, то и дело петляя по склону высокой горы, что замыкает на севере долину Ду. Взорам путника, уже миновавшего невысокие холмы, между которыми Ду поворачивает на юг, открылись теперь широкие плодородные равнины Бургундии и Божоле. Хотя душа этого юного честолюбца была весьма мало чувствительна к такого рода красотам, он время от времени всё же невольно останавливался и окидывал взором эту широкую, величественную картину.
Наконец он поднялся на вершину большой горы, через которую ему надо было перевалить, чтобы попасть в уединённую долину, где жил его друг, молодой лесоторговец Фуке. Жюльен вовсе не торопился увидеть Фуке — ни его, ни вообще кого-либо на свете. Укрывшись, словно хищная птица, среди голых утёсов, торчащих на самой вершине большой горы, он заметил бы издалека всякого, кто бы ни направлялся сюда. На почти отвесном уступе одного из утёсов он увидел небольшую пещеру. Он забрался в неё и расположился в этом тайном убежище. «Вот уж здесь-то, — сказал он себе с заблестевшими от радости глазами, — здесь никто не может до меня добраться». Здесь, казалось ему, он отлично может записать некоторые свои мысли, что в любом ином месте было бы крайне опасно. Каменная четырёхугольная глыба заменила ему стол. Он так увлёкся, что еле успевал записывать; он ничего не видел кругом. Наконец он очнулся и заметил, что солнце уже садится за отдалённой грядой гор Божоле.
«А почему бы мне не остаться здесь на ночь? — подумал он. — Хлеб у меня есть, и я
Юноша, выросший среди унылой действительности парижского света, будь у него даже богатое воображение Жюльена, невольно усмехнулся бы, поймав себя на таких бреднях; великие подвиги и надежды прославиться мигом исчезли бы из его воображения, вытесненные общеизвестной истиной: «Тот, кто красотку свою покидает, — горе тому! — трижды на дню ему изменяют». Но этому юному крестьянину казалось, что для совершения самых героических деяний ему не хватает только случая.
Между тем глубокая ночь давно сменила день, а до посёлка, где жил Фуке, оставалось ещё два лье. Прежде чем покинуть свою пещеру, Жюльен развёл огонь и старательно сжёг всё, что написал.
Он очень удивил своего приятеля, когда в час ночи постучался в его дверь. Фуке не спал: он корпел над своими счетами. Это был высоченный малый, довольно нескладный, с грубыми чертами лица, с громадным носом; но под этой отталкивающей внешностью скрывалось неисчерпаемое добродушие.
— Уж не поругался ли ты с твоим господином де Реналем, что явился так нежданно-негаданно?
Жюльен рассказал ему — так, как он считал нужным, — всё, что с ним произошло накануне.
