Раз или два во время этой тягостной сцены г-жа де Реналь чуть было не прониклась сочувствием к несомненно искреннему горю этого человека, который на протяжении двенадцати лет был её другом. Но истинная страсть эгоистична. К тому же она с минуты на минуту ждала, что он расскажет ей об анонимном письме, которое получил накануне, но он так и не признался в этом. А г-жа де Реналь не могла чувствовать себя в полной безопасности, не зная, какие мысли могло внушить это письмо человеку, от которого зависела её судьба. Ибо в провинции общественное мнение создают мужья. Муж, который жалуется на жену, делается посмешищем, но это с каждым днём становится всё менее опасным во Франции, тогда как жена, если муж не даёт ей денег, опускается до положения подёнщицы, зарабатывающей пятнадцать су в день, да ещё иные добрые души задумываются, можно ли пользоваться её услугами.
Как бы сильно одалиска в серале ни любила своего султана, он всемогущ, у неё нет никакой надежды вырваться из-под его ига, к каким бы уловкам она ни прибегала. Месть её господина свирепа, кровава, но воинственна и великодушна: удар кинжала — и конец всему. Но в XIX веке муж убивает свою жену, обрушивая на неё общественное презрение, закрывая перед ней двери всех гостиных.
Вернувшись к себе, г-жа де Реналь сразу почувствовала всю опасность своего положения; её совершенно ошеломил разгром, учинённый в её комнате. Замки на всех её изящных шкатулках и ларчиках были взломаны, несколько плит паркета были выворочены вовсе. «Нет, он бы меня не пощадил, — подумала она. — Испортить так этот паркет цветного дерева! А ведь он так дрожал над ним! Стоило кому-нибудь из детей войти сюда с улицы с мокрыми ногами, он весь багровел от ярости. А теперь паркет испорчен вконец!» Зрелище этого свирепого буйства мигом уничтожило все угрызения совести, которые пробудила в ней слишком скорая победа.
За несколько минут до обеда явился Жюльен с детьми. За десертом, когда слуги удалились из комнаты, г-жа де Реналь сказала ему весьма сухим тоном:
— Вы не раз говорили мне о вашем желании отправиться недели на две в Верьер. Господин де Реналь согласен дать вам отпуск. Можете ехать, когда вам будет угодно. Но чтобы время у детей не пропадало даром, вам каждый день будут посылать их письменные работы, и вы будете их проверять.
— И, разумеется, — резко добавил г-н де Реналь, — я отпускаю вас не более чем на неделю.
Жюльен заметил беспокойство на его лице: видно было, что он глубоко озабочен.
— Он, по-видимому, ещё не принял окончательного решения, — шепнул он своей возлюбленной, когда они на минутку остались одни в гостиной.
Госпожа де Реналь торопливо пересказала ему всё, что произошло до обеда.
— А подробности сегодня ночью, — смеясь, добавила она.
«Вот оно, женское коварство, — подумал Жюльен. — С какой радостью они нас обманывают, с какой лёгкостью!»
— Мне кажется, — довольно едко сказал он, — что хоть вы и ослеплены вашей любовью, она вместе с тем изрядно просветила вас: вашим сегодняшним поведением можно прямо восхищаться. Но вряд ли было бы благоразумно видеться сегодня ночью. Мы здесь окружены врагами. Подумайте, какой жгучей ненавистью ненавидит меня Элиза.
— Эта ненависть очень похожа на то жгучее равнодушие, которое вы, по-видимому, питаете ко мне.
— Будь я даже равнодушен, я всё же обязан уберечь вас от опасности, которая грозит вам из-за меня. Легко может случиться, что господину де Реналю взбредёт на ум поговорить с Элизой, — он с первых же слов узнает от неё всё. После этого почему бы ему не спрятаться около моей двери с оружием в руках и...
— Вот как! Значит, даже смелости не хватает! — сказала г-жа де Реналь с высокомерием благородной дамы.
— Я никогда не унижусь до того, чтобы говорить о своей смелости, — невозмутимо ответил Жюльен. — По-моему, это просто низость. И судить об этом должно по делам. А вы, — добавил он, беря её за руку, — даже не представляете себе, до чего я к вам привязан, до какой степени дорожу возможностью проститься с вами перед этой жестокой разлукой.
Слово дано человеку, чтобы скрывать свои мысли.
Едва Жюльен очутился в Верьере, как он уже начал упрекать себя за свою несправедливость по отношению к г-же де Реналь. «Я презирал бы её как никчёмную бабёнку, если бы она не выдержала и не довела до конца эту сцену с господином де Реналем. Она выпуталась из этого, как истый дипломат, а я проникаюсь сочувствием к побеждённому, к моему врагу. В этом есть что-то подленькое, мещанское; моё самолюбие задето, ибо господин де Реналь — мужчина. Великое и обширное сословие, к коему имею честь принадлежать и я! Ах я болван!»
