Жюльен достиг столь высокой степени совершенства в подобного рода красноречии, пришедшем на смену решительным действиям времён Империи, что ему, наконец, самому стало тошно от своих разглагольствований.
Когда он вернулся домой, его уже дожидался лакей г-на Вально в парадной ливрее; он разыскивал его по всему городу, чтобы вручить ему приглашение на сегодняшний обед.
Жюльен ещё никогда не бывал в доме этого господина; всего лишь несколько дней тому назад он только и мечтал, как бы угостить его палкой, да покрепче, и при этом не попасться в лапы исправительной полиции. Хотя обед был назначен на час дня, Жюльен счёл более почтительным явиться в кабинет господина директора дома призрения в половине первого. Он застал его важно восседающим перед грудой разложенных на столе папок с делами. Его громадные чёрные баки, невероятная шевелюра, феска, напяленная на макушку, огромная трубка, вышитые туфли, толстенные золотые цепочки, перекрещивавшиеся в разных направлениях на его груди, — весь этот арсенал провинциального денежного туза, мнящего себя неотразимым победителем женских сердец, отнюдь не внушил почтения Жюльену, — наоборот, ещё больше подстрекнул в нём охоту съездить его как следует палкой.
Он попросил, чтобы ему оказали честь и представили г-же Вально, но она занималась своим туалетом и не могла его принять. Зато ему было доставлено удовольствие присутствовать при туалете самого г-на директора. После этого они проследовали к г-же Вально, которая со слезами на глазах представила Жюльену своих деток. Эта дама, одна из самых влиятельных особ в Верьере, обладала грубой мужеподобной физиономией, которую она ради торжественного случая густо нарумянила. Она позаботилась пустить в ход весь свой материнский пафос.
Жюльен вспоминал г-жу де Реналь. Его недоверчивость мешала ему предаваться воспоминаниям, если не считать тех случаев, когда они возникали невольно, по противопоставлению, но тут он совсем растрогался. Это состояние ещё усилилось тем, что он увидел в доме директора: его заставили обойти весь дом. Всё здесь было великолепно, всё только что из магазина, новёхонькое, и ему тут же сообщали стоимость каждого предмета. Но Жюльен во всём этом видел что-то гнусное, от всего пахло крадеными деньгами, и всё в доме, вплоть до слуг, точно старались оградить себя от презрения.
Сборщик налогов, податной инспектор, жандармский офицер и ещё двое или трое чиновников пожаловали со своими жёнами. За ними следом явилось несколько богатеньких либералов. Позвали к столу. Жюльен уже был в самом отвратительном настроении, а тут ещё ему пришло в голову, что бок о бок с этой столовой, за стеной, сидят несчастные призреваемые и на их-то скудном пайке, должно быть, и
«Должно быть, они голодные сейчас», — подумал он, и у него сдавило горло; он был не в силах заставить себя проглотить ни куска и даже почти не мог говорить. Но спустя примерно четверть часа он почувствовал себя ещё хуже. Издали время от времени стали доноситься обрывки уличной песенки, и, надо сознаться, песенки малопристойной; её распевал кто-то из этих несчастных затворников. Г-н Вально посмотрел на одного из своих ливрейных лакеев; тот мигом исчез, и через минуту пение прекратилось. Как раз в это время другой лакей подносил Жюльену рейнвейн в зелёной рюмке, и г-жа Вально не преминула сообщить Жюльену, что вино это стоит на месте девять франков бутылка. Жюльен поднял зелёную рюмку и сказал г-ну Вально:
— Там перестали петь эту гнусную песню.
— Ещё бы, чёрт возьми, — с победоносным видом ответил директор. — Я приказал замолчать этой голытьбе.
Это было уже слишком для Жюльена: он вполне усвоил подобающие этому кругу манеры, но чувствами его он ещё далеко не проникся. Несмотря на всё своё лицемерие, к которому он так часто прибегал, он почувствовал, как по щеке у него покатилась крупная слеза.
Он постарался укрыться за зелёной рюмкой, но был совершенно не в состоянии оказать честь рейнскому вину. «
К счастью, никто не заметил, что он так неприлично расчувствовался. Сборщик налогов затянул роялистскую песню. Когда все хором подхватили припев, совесть Жюльена стала нашёптывать ему: «Вот оно — это грязное богатство, которого и ты можешь достигнуть и наслаждаться им, но только на таких вот условиях, не иначе как в этакой компании. Возможно, ты заполучишь местечко в двадцать тысяч франков, но в то время как сам ты будешь обжираться говядиной, ты будешь запрещать петь бедному узнику; ты будешь закатывать обеды на деньги, которые уворуешь из его жалкого пайка, и когда ты будешь пировать, он будет ещё несчастней. О Наполеон! Как прекрасно было твоё время, когда люди завоёвывали себе положение на поле битвы! Но пробиваться подлостью, увеличивая страдания бедняков...»
