На другой день утром за аббатом Пираром чуть ли не хвостом ходили по улицам; лавочники высовывались из дверей, когда он проходил мимо, направляясь в суд по делам маркиза; там его впервые приняли вежливо. Суровый янсенист, возмущённый до глубины души всем, что ему приходилось видеть, допоздна совещался с адвокатами, которых он выбрал для маркиза де Ла-Моля, и отправился в Париж. Он имел слабость сказать двум или трём своим школьным друзьям, которые проводили его до коляски и не могли налюбоваться её гербами, что после пятнадцати лет управления семинарией он уезжает из Безансона с пятьюстами двадцатью франками, — это всё, что ему удалось скопить. Друзья прощались с ним, обнимая его со слезами на глазах, а потом сказали друг другу: «Добрый аббат мог бы обойтись и без этой лжи. Это уж просто смешно».
Низкие души, ослеплённые любовью к деньгам, не способны были понять, что только в своём высоком чистосердечии аббат Пирар черпал силы, необходимые ему для того, чтобы в течение шести лет одному, безо всякой поддержки, вести борьбу против Марии Алакок{103}, против «Сердца Иисусова», против иезуитов и против своего епископа.
Единственный благородный титул — это титул
Аббат был поражён истинно аристократической внешностью и почти весёлым тоном маркиза. Впрочем, будущий министр принял его без всех церемонных любезностей большого вельможи, с виду чрезвычайно учтивых, но на деле оскорбительных для того, кто их понимает. Это было бы пустой тратой времени, а маркиз играл достаточно видную роль в серьёзных делах, чтобы не терять время попусту.
Вот уже полгода как он вёл крупную интригу, которая должна была заставить короля и страну согласиться на некий определённый состав кабинета, который в благодарность за это должен был поднести ему герцогский титул.
В течение долгих лет маркиз безуспешно добивался от своего безансонского адвоката, чтобы тот представил ему ясный отчёт о судебной волоките во Франш-Конте. Но как мог этот знаменитый адвокат объяснить маркизу то, чего он сам не понимал?
Четвертушка бумаги, которую ему вручил аббат, объясняла решительно всё.
— Дорогой мой аббат, — сказал ему маркиз, покончив меньше чем за пять минут со всеми формулами вежливости и вопросами личного характера, — я при всём моём пресловутом благополучии никак не могу найти времени, чтобы заняться всерьёз двумя несложными вещами, довольно важными, впрочем: моей семьёй и моими делами. Я забочусь о положении моей семьи и располагаю в этом смысле немалыми возможностями. Я забочусь и о своих удовольствиях, и это, разумеется, должно стоять на первом месте, — по крайней мере на мой взгляд, — добавил он, поймав удивлённый взор аббата Пирара.
Хотя аббат был человек здравомыслящий, он всё же удивился, что такой старик столь откровенно говорит о своих удовольствиях.
— Разумеется, и в Париже есть труженики, — продолжал вельможа, — но они ютятся где-нибудь на чердаках. Стоит мне только приблизить к себе человека, как он сейчас же снимает себе апартаменты в бельэтаже, а его жена назначает приёмные дни, иными словами, все труды, все старания идут уже только на то, чтобы стать светским человеком или прослыть таковым. Это у них единственная забота с той минуты, как они перестают думать о хлебе насущном.
Для моих судебных процессов и даже, если говорить точно, для каждого процесса в отдельности у меня есть адвокаты, которые прямо-таки надрываются от усердия: один только что умер от чахотки, два дня тому назад. Но для моих дел вообще, можете вы себе это представить, сударь, вот уже целых три года, как я безнадёжно ищу человека, который, взявшись вести мою переписку, соблаговолил бы хоть капельку подумать всерьёз о том, что он делает. Впрочем, всё это только так, предисловие.
Я вас уважаю и, осмелюсь добавить, хоть и вижу вас впервые, — люблю. Хотите стать моим секретарём и получать за это восемь тысяч франков или вдвое больше? И я ещё выгадаю на этом, клянусь вам. При этом я берусь позаботиться о том, чтобы ваш прекрасный приход остался за вами до того дня, когда нам с вами захочется расстаться.
Аббат отказался, но к концу разговора, когда он ясно представил себе, в каком затруднительном положении находится маркиз, ему пришла в голову одна мысль.
— У меня в семинарии, — сказал он маркизу, — остался один бедный юноша, которого, если я не ошибаюсь, будут там жестоко преследовать. Будь он простым послушником, давно бы уж его засадили in pace[105].
