— Нет. Но наводит на размышления. Уж больно он какой-то чистенький. Кристальный, можно сказать. Откуда у него деньги? Откуда он вообще взялся? Почему приехал в Израиль, с его-то бабками? Нет, Игаль, здесь явно что-то не так. Не верю я ему, и в декларации его не верю.
— Но ведь и зацепиться не за что. Верно? Людям он платит честно, жалоб на него нет, пенсионерам помогает…
— Вот то-то и оно. Нечисто здесь что-то.
— Перестань. Это в тебе говорит ненависть. Не любишь ты «русских». Хоть и сам такой же.
— А за что их любить?! Понаехали сюда! Сидели бы в своём вонючем галуте, и не мешали бы жить нормальным людям!
— Дай тебе волю, ты бы всех пересажал! И меня в том числе. Я, между прочим, тоже из галута приехал. И ты, — вспылил Игаль.
Это был их не первый спор. Они часто ссорились. Игаля Кравеца пугала откровенная ненависть Гринбаума. А главное, он не мог найти её причин. У Арье была бульдожья хватка, и если в его руки попадал какой-нибудь «русский», даже если не был виноват, капитан обязательно находил на него криминал. То ли какие-то угрозы, высказанные в адрес жены или любовницы, то ли недовольство государством, то ещё какой-нибудь незначительный проступок… И уж тогда навешивал на несчастного по полной программе. Игаль подозревал, что ненависть капитана к «русским» шла от отношения к нему начальства. Оно постоянно кололо глаза капитану его происхождением. И Гринбаум из кожи лез, чтобы доказать, что он ничем не хуже чистопородного израильтянина. Хотя о чистопородности можно было говорить с большой натяжкой. Нет «чистых» израильтян. Они все откуда-нибудь приехали.
Сослуживцы искоса посматривали на ссорящихся друзей. Никто из них не понимал по-русски, но подобные пикировки были для них не впервой. Израильтяне и сами разговаривают между собой, чаще всего, на крике, как будто убить готовы. Они просто не умеют иначе. Это тоже называется израильской культурой.
— Ладно, пошли обедать, — успокоился, наконец, Арье. — А то у меня ещё работы много.
— Я тебе вот что скажу, Лева, ты Гринберга не трогай, — сказал Игаль. — Он нормальный мужик. Я его знаю. Но я и тебя знаю. Уж если ты захочешь посадить, то посадишь. Но сделаешь бо-ольшую ошибку. Он тебе, что, дорогу перешёл? Не трогай его. Лови настоящих преступников.
— Не обижайся. Не даёт мне покоя это убийство.
— Да плюнь ты! Убийца в камере сидит, не ломай голову.
Арье Гринбаума нельзя было назвать красавцем. Высокий, широкоплечий, с конусообразной головой, рано начавший лысеть. Лицо, все испещрённое красными прожилками и белыми налившимися угрями, больше напоминало пористый пенопласт. Он пытался скрыть этот недостаток бородой, но и борода росла как-то по частям, кустиками, что тоже страшно раздражало капитана. Он тратил огромные деньги на чистку лица, но это мало помогало. И, конечно, не способствовало его успеху у женщин. Однако, несмотря ни на что, у Арье была жена, очень миловидная, невысокая женщина, весь недостаток которой заключался в её фанатичной религиозности. Само по себе, ничего плохого в этом не было, но иудаизм накладывает массу всяческих ограничений не только на повседневную жизнь, но и на сексуальные отношения. Поэтому, если бы кто-нибудь спросил у Арье, знает ли он, что такое секс, он затруднился бы ответить. Иногда его удивляло, как это они с женой вообще умудрились родить четверых детей. Он даже голой никогда её не видел. Но у него никто об этом не спрашивал. Однажды, в далёкой юности, у него была одна фантастическая ночь, всего одна, он запомнил её на всю жизнь, но со временем память стёрла лицо той девушки, и остались только ощущения. А потом и они притупились. Капитан ни с кем не говорил об этом, даже с Игалем. Иногда он заходил в публичный дом, который располагался на его территории, брал проститутку, обычно, русскую, избивал её до полусмерти, но так, чтобы не оставлять синяков (в полиции умеют это делать), и, успокоенный, шёл домой. Совесть его не мучила. Для чего ещё существуют эти шалавы? Для того чтобы удовлетворять мужчин и потакать их прихотям. Вот и пусть выполняют своё предназначение. Ни женщины, ни хозяин публичного дома не перечили ему, иначе их могли бы закрыть в любую минуту. А ссориться с полицией небезопасно, себе дороже.