Боль сделалась невыносимой, казавшаяся зажившей рана открылась, выступила кровь. Пытаясь унять кровотечение, девушка прижала к груди косу и с трудом поднялась. Ноги подкашивались, голова кружилась, но лечь Мэллит не могла, как и позвать на помощь. Нужно во что бы то ни стало вернуться в спальню; если ее найдут возле ары, всему конец!
Последние дни Эпинэ не находил себе места, и причиной тому были «истинники», вернее, договор, который заключил с ними Альдо. Союзнички, раздери их кошки! Торквинианцы нравились Иноходцу куда меньше гоганов, рыжие хотя бы объяснили, чего хотят. Конечно, олларианцы у эсператистов сидят в печенках, и давно, но воевать с ересью – дело Эсперадора. Святой престол терпел Олларов четвертую сотню лет, держа наследников Раканов впроголодь, а тут на тебе! Робер, в отличие от сюзерена, родился и вырос в Талиге и, хоть почитался сорвиголовой, иногда этой самой головой думал. Люди Чести могут сколь угодно проклинать потомков узурпатора, сила на стороне Сильвестра, а народу – народу все равно.
Робер и хотел бы забыть Ренква́ху, да не мог. Эгмонт рассчитывал поднять север и северо-запад, но крестьяне продолжали ковыряться в земле, а ремесленники – тачать сапоги и гнуть обручи для бочек. Чернь не волновало ни кто сидит на троне, ни как называется столица, а до богословских тонкостей ей и вовсе не было дела. Хотя чего ждать от шорников и трактирщиков, если наследнику рода Эпинэ плевать, в каких тряпках ходят монахи и непогрешим ли Эсперадор! Если непогрешим, то Клемент, идя против главы церкви, сам становится сосудом Врага…
Мелкий магнус был неприятен, непонятен и опасен, куда опаснее Енниоля, который Роберу чем-то нравился. Возможно, тем, что начал дело с ужина и рассказа про своих флохов. Может, гоган и врал, но Клемент темнил без всяких «может», а сюзерен дал ему слово. Как в сказке, где закатная тварь просит то, что сам про себя не знаешь. Чего же такого не знает о себе Альдо? Почему четыреста лет о старой династии никто не вспоминал, и вдруг два горошка на ложку?!
Раздумья никогда не были сильной стороной Иноходцев, но махнуть рукой на несвоевременные мысли не получалось. Видимо, умственное напряжение изрядно омрачило чело Робера, потому что ворвавшийся к своему маршалу Альдо первым делом осведомился, не болят ли у того зубы.
Принц горел желанием немедленно отправиться на конскую ярмарку, но был готов завернуть к зубодерам. Эпинэ начал отшучиваться и вдруг вывалил на будущего короля свои опасения, впрочем, не произведшие на первородного ни малейшего впечатления. Альдо засмеялся и хлопнул друга по плечу.
– Все в порядке, господин маршал. Мы с тобой, как тот козленок, проскочим между львом и крокодилом, пока те дерутся. Если честно, я немножко боялся гоганов, уж слишком мало они хотят, зато теперь мы на них, если что, Клемента спустим.
– Я не поклонник Эсперати́и, – покачал головой Иноходец, – но про тех, кто обещает двоим одно и лжет обоим, там правильно сказано.
– Робер, – скорчил рожу принц, – с чего ты взял, что я лгу? Свое слово я сдержу, если, разумеется, стану королем. То, что «куницы» и «мыши» просят, они получат, беды-то! Меньше Нохского монастыря мне нужна только Гальтара, а старые цацки пусть ищут и делят сами. Но если поганцы вместо сапог захотят ногу, я их натравлю друг на друга.
– Ты бы хоть Матильде рассказал, – пробурчал, сдаваясь, Эпинэ.
– Нельзя. Я обещал, а потом, ты же ее знаешь, как пить дать проболтается. На того же Хогберда разозлится и брякнет. Когда что-то начнет получаться, я все объясню, а сейчас – рано. И вообще ну их всех к Леворукому. Мы идем или нет?
– Может, за Матильдой зайдем? – на всякий случай предложил Робер. – Она плохого не посоветует.
– Нет, – отрезал Альдо. – Мне надоело быть внуком «великолепной Матильды». Королю коня выберет его маршал.
– Как будет угодно его величеству, – засмеялся Эпинэ. Он никогда не отличался тщеславием, но признание его познаний по конской части не могло не радовать – лошади и все с ними связанное было единственным, в чем Робер проявлял немыслимое терпение. Они трижды обошли конский рынок, приглядываясь к выставленным скакунам; Эпинэ отметил шестерых и пошел по четвертому кругу, по очереди осматривая претендентов. Глаз и чутье будущего маршала не обманули – лучшим, по крайней мере для Альдо, оказался гнедой трехлетка линарской породы[63] – среднего роста, длинный, стройный, он прямо-таки был создан для принца. Гнедой не был ни щекотливым, ни слишком мягкоуздым и казался спокойным, это обнадеживало.
Альдо был чудесным парнем и весьма посредственным наездником. В седле принц держался крепко, но руки у него были дубовые, и он не чувствовал лошадиного рта, без чего, по глубокому убеждению Робера, ни одной приличной лошади не выездить. К несчастью, сам Альдо ставил свое мастерство очень высоко, полагая главным достоинством всадника умение гонять сломя голову и не мытьем, так катаньем заставлять коней подчиняться. Робер боялся, что рано или поздно Альдо нарвется, но поделать ничего не мог, разве что выбрать другу лошадь без вывертов.
