Надежда вспыхнула и угасла. Суза-Муза был хитер, как гоган. «Кошачьим корнем» благоухали трапезная, унарские двери и ведущие к ним лестницы. Отыскать ублюдка в захлестнувших Лаик волнах лекарственного аромата возможным не представлялось. Арамона с тоской взглянул на светлеющее небо. Коты продолжали выть, голова раскалывалась, а впереди маячил длинный день, наполненный дурацкими разговорами, отвратительными физиономиями, звоном шпаг, грохотом отодвигающихся стульев и ожиданием новых каверз.
Спускаясь к завтраку, капитан ненавидел кошачий корень, котов, слуг, унаров, отца Германа, генералов с маршалами, короля и Создателя всего сущего вместе с оным сущим, и ненависть эта требовала выхода.
Занятия по словесности, истории и землеописанию Дик почти любил, а младший ментор, магистр описательных наук[68] Жерар Шабли́, ему просто нравился. Мэтр не цедил сквозь зубы, снисходя до унаров с высоты своего величия, у него не водилось любимчиков, и он рассказывал много интересного. Именно Шабли открыл для Дика мир высокой поэзии, и юноша совершенно заболел сонетами Венне́на и трагедиями великого Дидери́ха.
День, когда на кафедру поднялся тщедушный бледный человечек и, поздоровавшись с унарами неожиданно низким голосом, безо всякого вступления прочел сонет о голубе и канцону о влюбленном рыцаре, стал для Ричарда Окделла днем величайшего из откровений. Новые миры манили, обдавали острым, неведомым счастьем, обещая другую жизнь, яркую и волнующую. Юноша и сам пытался сочинять, но то, что выходило из-под его пера, немедля уничтожалось. Дикон был с собой честен, и гений Веннена мешал ему признать собственные творения стихами.
Уроки землеописания сын Эгмонта тоже любил, но вот история… Как бы хорош ни был мэтр Шабли, говорил он вещи, оскорблявшие Ричарда до глубины души. Восхваления предателя Рамиро и марагонского бастарда для юноши были словно нож острый. Хорошо хоть господин Жерар никогда не заставлял Дика отвечать урок. Окделл подозревал, что в глубине души ментор отнюдь не восхищается Олларами, а, как и большинство талигойцев, склоняется перед силой, не видя надежды на избавление. Ричард его не осуждал – Шабли не принадлежал к Людям Чести и к тому же был серьезно болен. Дик знал этот недуг – им страдала младшая сестра юноши. Бедная Айрис – стоит ей хоть немного поволноваться, и она начинает задыхаться… И все же господина Жерара сломили не до конца, иначе он не читал бы унарам стихи о вольности и чести.
Вот и сегодня ментор начал со старинной баллады. Дик упивался чеканными строфами, повествующими о том, как талигойский рыцарь, приняв вызов марагонского бастарда, одолел его в честном бою. Правда, олларианцы исхитрились и дописали нелепейший конец о том, как сраженный отвагой и благородством противника победитель перешел на сторону Оллара, но в это Ричард не верил, как и его сосед Арно, сморщившийся будто от кислятины. К несчастью, история не сберегла имени смельчака, который, несомненно, погиб при осаде Кабитэлы…
Из исполненного доблести прошлого унаров вырвал нагрянувший Арамона. С первого же взгляда стало ясно, что настроение у Свина хуже не придумаешь. Лицо мэтра Шабли окаменело.
– Я желаю проверить, что они знают по истории, – сообщил Арамона.
– Сейчас у нас лекция по истории словесности.
– А я буду спрашивать их просто по истории. – Свин плюхнулся в кресло рядом с кафедрой и заложил ногу за ногу.
– Извольте, господин капитан. Последняя затронутая мною тема относится к царствованию Фердинанда Первого.
Лицо Арамоны приняло озадаченное выражение – названное имя ему явно ничего не говорило, но отступать капитан не собирался.
– Они мне расскажут о… надорском мятеже.
– Господин капитан, – запротестовал ментор, – о столь недавних событиях мы еще не беседовали.
– Ну так это сделаю я! – рявкнул Арамона. – Ха! Они не вчера родились, должны помнить, что пять лет назад творилось, это даже кони знают. Унар Ричард, – капитанские буркалы злобненько сверкнули, – что вы знаете о надорском мятеже? Кто из дворян предал его величество? Какие державы подстрекали изменников к бунту?
Ричард молчал. Он слишком хорошо знал ответы, чтобы произнести их вслух. Лгать и порочить имя отца, сына и внуков герцога Эпинэ, Килеана-ур-Ломбаха, Кавенди́ша он тоже не мог.
– Так, – пропел Арамона, – понятно! Унар Ричард рос в лесу и ничего не знает. Выйдите сюда и станьте перед товарищами. Сейчас мы вас научим. Господа унары, кто готов ответить на мои вопросы?
Желающих хватало. Северин, Эстебан, Константин, Франсуа, Альберто, Анатоль… «Навозники» проклятые!
– Унар Эстебан! – поощрил капитан своего любимчика.
Эстебан изящно поднялся и пошел к кафедре. Он не торопился, не заискивал, а словно бы делал одолжение всем – Дику, ментору, краснорожему капитану…
– Итак, унар Эстебан, что вы можете сказать о последнем бунте?
