– Никаких доказательств тому не было, но семья принца решила, что да. А камень был непростой. Он хранился в семье более трехсот лет и считался талисманом многих поколений. Его потеря была равносильна угрозе гибели всего рода. Вот почему я полагаю: если мы говорим о чем-то совершенно и абсолютно особенном, то это может быть только он. Ты чего молчишь?
– Я опупела.
– Это нормально. Легкая опупелость придает женщине особый шарм. Кстати, как поживает Шарманова? Ты еще не додумалась сплавить ей своего бывшего мужа?
Мамина проницательность всегда шокировала Софью, но в этот раз Алла Николаевна превзошла саму себя. Как она догадалась?
– Если ты сейчас размышляешь о том, как я об этом догадалась, то не забывай, что тебя отрезали именно от моей пуповины.
– Не уверена, что отрезали, если честно. Ты как будто внутри меня сидишь.
– Так и есть. Сначала ты внутри меня, а теперь я. Это так увлекательно! Когда-нибудь сама поймешь.
– А что было дальше, тебе известно? – свернула на старую дорогу Софья.
– Алмаз было решено вернуть любой ценой.
– Ничего себе! Как у Коллинза в «Лунном камне»! Там тоже был алмаз и несколько поколений индусов, которые его разыскивали.
– Да, что-то общее есть. Только в романе камень вернулся в Индию, а «Красное солнце» не найден до сих пор.
– Это точно известно?
– Без сомнения. Историю поисков описывает некто Абдулахад Ахмади, известный исследователь. Я читала его работу, когда писала докторскую.
– Другими словами, Рейснер увела бриллиант и смылась.
– Тут много всего. Она узнала о гибели Гумилева и о том, что не последнюю роль в этом сыграл ее законный супруг Федор Раскольников. Считается, что она могла бы Гумилева спасти, но я думаю, это бред. Скорее, поучаствовала бы в расстреле. Рейснер считала Николая мерзавцем и с радостью отомстила бы за свои неоправдавшиеся надежды. Но ее биографы хотели слепить более привлекательный образ, поэтому была выдвинута версия, что смерть поэта ее потрясла, и на этой почве у нее случился выкидыш. Предполагается, что Лариса не простила мужу ни расстрел Гумилева, ни потерю ребенка и сбежала. Федору заявила, что она едет хлопотать о его переводе в Москву, хотя Кронштадтский мятеж Раскольникову еще не простили и говорить о возвращении было рано. Да и сам отъезд уж очень напоминал бегство с места преступления. Сначала по горным речкам через ущелья по опаснейшей Гератской дороге, потом из Ташкента в Москву на поезде. Оттуда она сразу прислала требование развода, а сама села в самолет и улетела в Берлин, скрылась в подполье под чужой фамилией и поехала в Гамбург, чтобы три месяца лазить по баррикадам. Выглядит так, словно она скрывалась от возмездия.
– Очень похоже, – кивнула Софья. – Камень все время был с ней?
– Вряд ли. Слишком опасно. Наверняка где-то прятала.
– А если на Моховой?
– Очень сомнительно. В Питер она не возвращалась. На Моховой не жила.
– Кто-то из близких?
– Может, но кто – ума не приложу. Однако ради тебя, дочь моя, готова порыться в документах.
– Мамуля, ты – зайка.
– Ты мне льстишь. Я скорее на старого бегемота похожа.
– Это ты себе льстишь. Так, кажется, себя Елена Блаватская называла?
Мама хмыкнула в трубку.
– Горжусь, что за двадцать лет пребывания вне семейного лона ты ничего не забыла.
– Увы, слишком многое.
– Тогда, может быть…
– Мам, ну ты же знаешь: не может быть.
Понятливая мама сразу сменила тон и тему.
– Как там Бенедикт?
– У него скоро юбилей.
– Я помню.
– Наверняка захочет, чтобы ты приехала.
– Не захочет. Фаина до сих пор не простила ему тот адюльтер.
– Адюльтер? Ты же говорила, что это был лишь невинный флирт.
– Да какая теперь разница! Все равно в постели он был скучным, плоским и зеленым.
– Как крокодил Гена? Мама, ты меня убиваешь! – захохотала Софья. – Такие интимные подробности и через столько лет!
– Вот именно. В моем возрасте можно смело гордиться тем, чего раньше следовало стыдиться.
– Теперь я понимаю бедную Фаину.
Мама пренебрежительно фыркнула.
– Подумаешь! Ну переспали пару-тройку раз, что такого! Он по мне с первого класса сох! Захотелось отблагодарить за верность!
– Мам, я сейчас лопну со смеху! Не могу представить Фомича в роли любовника, хоть тресни!
– Ну… Беня, конечно, на любителя, не спорю, но в молодости в нем что-то было. Такой, знаешь, юноша бледный со взором горящим. Наши девчонки влюблялись.
– А ты?
– Побойся бога, дочь моя! Что ты такое говоришь! У меня в голове тогда была только наука и… наш преподаватель английского. Лорд Байрон, не меньше! До Бенедикта ли мне было?
– Еще и Байрон! Мам, ты не перестаешь меня удивлять!
– Не только тебя. Беня был удивлен не меньше, можешь мне поверить! – весело рассмеялась Алла Николаевна. – Он и надеяться не смел, к тому же была Фаина, а тут такое счастье привалило, я ему отдалась в отеле после конференции. В Гамбурге, кажется. Только не спрашивай, где в это время был твой папа.
– А где в это время был мой папа?
– Твой подлец папаша в то время был счастливо женат на этой прошмандовке Наденьке. Его я приглядела гораздо позже. И вообще, не приставай ко мне! Давай лучше обратим внимание на твой моральный облик.
