— Не-е-е… Выпимши я… — и горько причмокнул, сожалея не то о том, что выпил, не то о том, что выпил мало.
— Лелек! — обернувшись к завхозу, Миша показал ему согнутый указательный палец.
Лелек понимающе кивнул, порылся в клапане рюкзака и извлек на свет божий помятую бумажку в пятьдесят долларов.
— Эй, командир! — Миша снова растолкал закручинившегося было о своем дядьку. — Американские рубли берешь?
Вообще-то в наших палестинах оная валюта в народных массах имеет (в отличие, к примеру, от Москвы) весьма слабое хождение. У нас все больше обычные рубли предпочитают. Но таксист — он и в Африке таксист, а потому портрет Президента Гранта произвел на труженика баранки воздействие, сравнимое разве лишь с воздействием утренних ста грамм на правильно пьющего алкаша: тоска-кручина моментом испарилась, глаза заблестели и даже хилая грудная клетка выгнулась колесом, как у ретивого легионера при виде Цезаря. В мгновение ока были открыты все четыре двери и багажник, а еще через минуту мы уже тряслись, клацая зубами и вдыхая аромат неусвоенного карбюратором бензина, по асфальтовым рытвинам.
Таксист в долженствующее означать легкую степень опьянения понятие «выпимши» вкладывал, видимо, несколько иной смысл и объем, потому что салон моментально наполнился могучим перегарным амбре, какого при легкой степени опьянения быть физически не может. Машину он, тем не менее, вел исправно, даже пытался слушаться указаний редких облупившихся дорожных знаков. Есть такая мощная прослойка в народонаселении нашей страны: чем больше пьют, тем ловчее работают. Помню, в нашей коммуналке жил то ли слесарь, то ли токарь, то ли еще кто, сейчас уж не помню — в общем, запойный алкаш с аристократическим именем Евгений (его так все и звали: Евгений, а не «дядя Женя», например, или «Евгений Сидорович»). Так вот он мог запросто сделать и починить все что угодно, от швейной машинки до ракетного комплекса, но только после пол-литры. А когда он бывал трезвый — впрочем, справедливости ради надо заметить, что в таком неестественном состоянии его мало кто видел — не мог собственным телом в дверной проем попасть. Особенности национального не знаю уж чего. Дарвин. «Эволюция видов»…
Таксист, очевидно, принадлежал к подобному же подотряду приматов: Homo sapiens vinius.
Амбре стало непереносимым и мы открыли все окна, до которых смогли дотянуться.
— Вон он, аэропорт! — радостно сообщил дядька, мотнув головой в сторону висевшего над лесом электрического зарева. — Минут через пятнадцать будем.
Подъезжать непосредственно к зданию аэровокзала мы не стали, а выгрузились из «Волги» в полукилометре от него, расплатились с таксистом, немедленно принявшим прежний задумчиво-скорбный вид, и пошли пешком наискосок через лес, к грузовому терминалу. Пустое такси продолжило прежний путь.
Прилетевший в аэропорт Самолет собрал дежуривших там бойцов, расположившихся в разных точках двухэтажного типового зала. Четверых местных «спортсменов» он, апеллируя к Тунгусу, усадил в арендованный Вовой Большим у Банзая джип, а пятого — своего, из «синих» — оставил в аэропорту. На всякий случай.
Оставленный «на всякий случай» бандит, прозванный Рашпилем вследствие неправильно леченной в детстве ветрянки, был этому даже рад. По секрету, тайком от местных, добрый Самолет успел ему шепнуть, что «лохи, суки, опять в тайгу слиняли, так что ты тут не менжуйся, в натуре, это так, для порядка». Довольный «бык» проводил долгим взглядом быстро удаляющийся к городу внедорожник и закурил.
На стоянку подкатила потрепанная «Волга» без пассажиров. Мятый водитель в смешной кепке-восьмиклинке выскочил из-за руля и резво потрусил в сторону обменника. Рашпиль ухмыльнулся про себя: «Зелени где-то крестьянин надыбал…», сплюнул мимо переполненной, чадящей вонючим дымом урны и, вернувшись в ярко освещенный зал, потопал на второй этаж, где располагался круглосуточно работающий бар.
Он как раз, поглядывая сквозь двойное бликующее стекло на летное поле, прикончил залпом первую кружку светлого «Енисейского», когда сзади его окликнули:
— Ты, что ли, Рашпиль?
Он обернулся. Возле столика стоял плотный среднего роста мужичок лет сорока, одетый в расстегнутую по случаю теплой погоды камуфляжную куртку, черные спортивные штаны и черные же высокие ботинки со шнуровкой. Мужичок смотрел серьезно и требовательно.
— Я-то Рашпиль, а вот кто ты такой будешь?
— А я — Петля, — отрапортовался задрапированный в камуфляж мужичок. — Меня Банзай сюда послал. Нашли они этих… туристов. Вернее, не самих, но след правильно взяли. Банзай велел всех собрать, там скоро вся братва нужна будет. Ну, меня сюда послали, а я по пути наших встретил, они и сказали, что здесь только Рашпиль остался. Ты то есть. Ну и все; они дальше покатили, а я — за тобой. Пошли, что ли?
Мужичок был староват для «шестерки», да и речь его резала слух «фраерскими» оборотами, поэтому Рашпиль, начав цедить пиво из второй кружки, подозрительно поинтересовался:
— А че это ты, Петля, старенький такой?