А я? Ну кто я, спрашивается, такой по сравнению с любым из этих монстров? Или даже без сравнения. Так, нуль без палочки, обычный серый, как штаны пожарника, инертный гражданин; обычный архивный червь; обычный сотрудник обычного заштатного музея; обычный, обычный, обычный… С нерешенными материальными проблемами, аллергией к женитьбе и прочим проблемам женского пола и весьма сомнительными перспективами. А тут вдруг — трах! бах! — этот самый серый товарищ, я то есть, оказывается вовлеченным в водоворот событий, о которых раньше лишь читал, причем — посмеиваясь, ибо полагал подобные события в обыденной жизни попросту нереальными… Ты, дружок, — прорезался невесть откуда затаившийся во время последних событий внутренний глас, — почитаешь себя шибко умным, а ведь не учел таких вариантов в своем страстном монологе о притягательности Золотого Тельца. А теперь уж что поделать: нацепил бычью голову — не говори, что не Минотавр… Да я и не говорю, деваться-то и вправду некуда. Жаль только, что я ничего не умею, кроме как подсвечником размахивать, да и то лишь по наитию… А мерзавца этого, ну, которого я по башке саданул, мне нисколько не жалко, потому что эта мразь пришла для того, чтобы меня убить, как убила перед этим Игоря, и никакой Порфирий Петрович не докажет мне, что я, мол, «права не имел» и поступил, мол, плохо и что, мол, ай-яй-яй тебе, Ростислав… Потому что на любое событие существует как минимум две точки зрения — плюс и минус — а «хорошо» и «плохо» только у Маяковского четко разграничены, да и то лишь в книжке для детей дошкольного возраста. В повседневности же это не менее субъективные понятия, чем та же «правда», к примеру. Вот, скажем, для капитана Кука то, что его слопали аборигены, было, безусловно, очень и очень плохо — понятно почему, да? А для аборигенов, оного мореплавателя вовнутрь употребивших — напротив, куда как хорошо, я бы даже сказал — просто-таки замечательно, потому что они посредством бедолаги-капитана избавили себя от лютой голодной смерти, и жен своих от нее спасли, и детушек малых. Что, кстати говоря, было с их точки зрения не только хорошо, но и высоконравственно, поскольку полностью сопрягалось с их моральными ценностями… Или, обращаясь к более знакомым темам — то самое наступление большевиков весной двадцатого года. Для самих красных это было, само собой, чудесно: и белых побили, и всю Сибирь советской сделали. А для белых то же событие и по тем же причинам явилось ужасной катастрофой. А для крестьян, к примеру — то хорошо, то плохо: в двадцатом году — прекрасно (как же, Колчака расстреляли, слыхал?… Как не слыхать, слыхал! Вот ведь радость-то какая!), потом — отвратительно (продразверстка, будь она неладна, весь хлебушко подчистую выгребли), через пару лет — снова ничего себе (НЭП и прочие связанные с ней приятные вещи), а в начале тридцатых — хуже некуда, потому как половину самих крестьян отправили туда же, куда десять лет назад отправили белых во главе с адмиралом. В места без адреса…
Вот попробуй и разберись тут, кто мы сами-то такие: нравственно мы поступаем или нет; будут ли нами гордиться или, напротив, предавать анафеме и поносить на всех углах; хорошие мы люди или так себе. Или же того и другого в нас намешано в разных пропорциях? Намешано, ибо мы всего лишь люди, ergo, ни что человеческое нам не чуждо, а вот чего в нас больше — неизвестно, потому что это ведь смотря с чьей точки зрения. Так-то вот, судари мои…
Кое-как приткнув машину в десятке метров от подъезда между белой «Тойотой» с правым рулем и стоявшей здесь, кажется, со времен покорения Сибири Ермаком двадцать первой «Волгой» с блестящим оленем на капоте, но без колес, я разбудил Мишу (он, оказывается, действительно задремал под монотонное гудение мотора), тщательно запер машину и взвалил на плечо и рюкзак, и раздувшуюся спортивную сумку. Мишель взял в менее пострадавшую левую руку пакет с двумя бутылками «Амурской».
На востоке, над изломанной линией многоэтажек, начинал сереть рассвет.
Наше явление вызвало среди оставшихся в квартире на осадном положении концессионеров форменную немую сцену, где роль важного чиновника из Петербурга играл, разумеется, разукрашенный гематомами Михаил.
Лелек и Болек напряженно молчали, ожидая разъяснений — только кулаки сжимали-разжимали непроизвольно. Лицо Сергея скривилось в злобно-жалостливой гримасе: жалостливой — по отношению к Мише, злобной — к тем, кто его так отделал.
— А ты-то почему целый остался? — подозрительно поинтересовался он, оторвав, наконец, взгляд от гематом на лице командира и переведя его на мою, визуально ничуть не пострадавшую физиономию.
— Не замай, дружище. Славка мне, можно сказать, жизнь спас, — вступился за меня Михаил. — Пойдем, что ли, на кухню, там все и обсудим…
