— И-и-и, милок, да кто ж их считал-то? — протянула Митрофаниха, — но много, много офицеров побили, и командира ихнего, мамка сказывала, тож… Одначе, и мужиков наших без счета положили. И тятю нашего с дядькой Андреем и сынами. С моими, стало быть, братьями… А кого в плен взяли, так тех застрелили — тут же, в деревне. Им потом, уже при колхозе, памятник сделали. Да вы, чай, сами видали…
Действительно — видали. Стояла за покосившимся штакетником облезлая, сколоченная из рассохшихся покоробленных досок пирамидка в метр высотой с размытой дождями совершенно нечитаемой надписью. Оказывается, вот оно что. Красным партизанам, выходит, памятник. Погибшим в боях с контрой и т. д. и т. п. Хотя какие они, к черту, «красные»?! Наверняка ведь «зеленые» были насквозь, как стручки гороха. Махновцы… Это уже позже, после установления Советской власти, стали эти удалые таежные мародеры и головорезы гордо именовать себя «красными». Не иначе — по причине прогрессирующего дальтонизма
— Ну так, — продолжила старуха, — постреляли они, значит, мужиков наших, своих зарыли, и со всеми подводами своими в тайгу и ушли…
Я чуть не подавился соленым грибочком.
— Какими подводами? — сквозь кашель спросил я у Митрофанихи, внутренне приятно холодея от уверенности в ответе.
— А и не знаю, милок, — словоохотливая старуха обратила ко мне свое, в паутине мелких морщин, лицо, — мала я была, не помню… А мамка сказывала — телег у беляков без счету было, и яшшыки в них зеленые, и яшшыков тех — тьма тьмущая. Через них, баяли, и битва приключилась: очень уж мужики наши на те яшшыки позарились… А деревню офицера спалили как есть дотла, и мельню нашу. Дым стоял, как давеча от тех, упокой Господь их души…
Старуха снова мелко закрестилась на закопченный образ, но я уже не слушал ее бормотания. Вот оно! Нашелся-таки обоз колчаковский, нашелся! Я-то по простоте душевной полагал, что они от Петрашевского (то есть — Дурновки, надо называть вещи своими именами) сразу на восток повернули, к атаману Платонову. Мы и сами бы так пошли, если бы не бандиты, оставившие нас без надежды пополнить съестные припасы. Да, крепко, видать, боялся красных капитан Красицкий, если решился отряд в такую глухомань завести… Но до чего ж все удачно получилось, право слово! Вот уж воистину — не было бы счастья, да несчастье помогло (прости меня, Серега)…
Утром мы быстренько, как и обещали, вскопали Митрофанихе давно не паханый огород — земля была совершенно каменной — за что старуха, кормившаяся с маленькой грядки, которую только и была в силах обработать, щедро завалила нас продуктами в дорогу, дала даже холщовый мешок вяленой рыбы (не иначе — у соседей позаимствовала) и несколько бутылок бодрящего кедрового первача, который мы из предосторожности перелили во фляги.
Очень хотелось остаться в теплой уютной избе еще хотя бы на ночь, но дальше по улице, во дворе брошенного дома, чернело свежей сажей грозное напоминание о наших ярых недоброжелателях. Эти, в джипе, нам помешать, понятное дело, уже никак не могли, но абсолютно не было гарантии, что на их место не приедут вскорости другие. Поэтому оставаться в Сенчино дольше необходимого было бы верхом глупости, а мы себя людьми глупыми не считали. Хотя, справедливости ради, надо признать, что и особо умными тоже не были. Умный в такую гору, безусловно, не пошел бы, и даже обходить ее не стал бы ни справа, ни слева. А просто пошел бы домой. Спать.
Просить бабку говорить, если будут интересоваться, что нас тут не было, было абсолютно бессмысленно. Она-то сама, может, и не сказала бы, да только она не одна в деревне проживает. Не Митрофаниха, так другие доложат — не со зла, а просто по причине внезапного оживления скучной и вялой деревенской жизни. И оттого еще, что людям вообще свойственно разговаривать о чем ни попадя, лишь бы нашелся благодарный слушатель.
На выходе из села постояли пару минут у могилы юнкеров капитана Красицкого и, если верить Митрофанихе, самого капитана. Могила ничем не была помечена, только росла памятником сосна со странно изогнутым в форме латинского «S» стволом.
Некоторое время шли молча, думая каждый о своем. Я размышлял о том, какое же все-таки несчастье для страны — любой страны — Гражданская война. То есть, любая война, конечно же, есть величайшее несчастье для всех, кроме поставщиков оружия и кабинетных генералов, но Гражданская — особенно. И не тем даже, что брат идет с вилами на брата, а сын из лучших побуждений сдает отца в ЧК или контрразведку, а тем, что первопричиной всему является горячая любовь к своей Родине, причем у каждой из конфликтующих сторон — я имею в виду, опять же, не политико-военные верхи, а в очередной раз обманутых рядовых участников бойни. Да только вот Родина у каждого — своя. И своя любовь — ярая, фанатичная, со слепой верой в свою правоту и не менее слепой ненавистью и непримиримостью к врагам. Вот за эту-то до дрожи, до судорог любимую Родину и резались — зло, истово, часто — без смысла и всегда — без пощады…
А затем мысли мои перескочили на дела современные и я, догнав Мишу, спросил:
